О том, возможно ли в условиях современной России объединение усилий власти и крупных корпораций в попытке инициировать новый импульс развития территорий, удаленных от крупнейших экономических и политических центров страны, для журнала «Эксперт Сибирь» рассуждает кандидат экономических наук, старший научный сотрудник Центра ресурсной экономики ИЭОПП СО РАН (Новосибирск) Владимир Нефедкин .

Крупные «экстерриториальные» корпорации оказывают все большее влияние на производство добавленной стоимости в отдельных регионах, а также на ее распределение между ними и федеральным центром. Поэтому степень участия таких структур в формировании «локального контента» становится критически важным фактором, определяющим возможности дальнейшего социально-экономического развития территорий.

В советские времена партийные и хозяйственные руководители считали большой удачей решение вопроса о строительстве крупного предприятия на вверенной им территории. Сначала какая-нибудь комсомольская «стройка века», а потом ее результат в виде вновь созданного «градообразующего» производства приносили им вполне очевидные выгоды. Тут вам и повышение статуса территории, а значит, и местных руководителей, и приток кадров, которые «решали все», и снабжение по другой категории.

 Плюсы подобных проектов в глазах окрестного населения были не столь очевидны. Создание новых рабочих мест в эпоху полной занятости еще не выглядело всеобщим и безусловным благом, а строительство и последующая эксплуатация крупного предприятия, кроме прочего, гарантировали постоянные «временные трудности» в самых разных аспектах жизнеобеспечения. Жилищно-коммунальные проблемы, отставание социальной инфраструктуры, неблагополучная экологическая ситуация были обычными спутниками крупных предприятий, особенно в районах нового хозяйственного освоения, развитие которых часто начиналось и заканчивалось созданием очередного «гиганта индустрии», заточенного на скорейшее вовлечение в хозяйственный оборот наиболее ценных ресурсов.

Излишне объяснять, что вопрос о балансе интересов территории и размещенных на ней производств в те времена не подлежал даже обсуждению. В политике хозяйственного освоения пространства главенствовал принцип: территория для производства, а не производство для территории. Результатом такой политики стало формирование своеобразной категории населенных пунктов, главным смыслом существования которых являлось обслуживание созданных там производственных мощностей. Появились целые регионы, освоенные преимущественно таким способом. Потребности людей, проживающих в этих регионах, понимались сугубо функционально и удовлетворялись ровно в той мере, в какой было необходимо для производства, — не больше, но и не меньше.

С началом экономических реформ ситуация изменилась кардинально. Крупные предприятия, производственная специализация которых зачастую определялась по принципу «пролетарской целесо­образности» и, как правило, имела мало общего с потребностями близлежащей территории, от ликвидации плановой экономики пострадали в первую очередь. Бывшие флагманы местной индустрии из практически неисчерпаемых источников для победных реляций превратились в перманентную головную боль региональных руководителей. Преимущества крупного производства почти мгновенно обернулись недостатками, а вполне себе позитивный термин «градообразующее предприятие» в официальном лексиконе со временем был вытеснен близким по смыслу, но имеющим уже очевидно негативную коннотацию «моногородом». Проблема моногородов до сих пор не получила сколько-нибудь удовлетворительного разрешения и периодически оказывается в центре общественного внимания в связи с каким-нибудь очередным локальным кризисом и показательными мерами по его разрешению методами «ручного управления». Она является хорошей иллюстрацией возможных последствий применения подхода, при котором во главу угла ставится освоение ресурсов, а не развитие территории.

Отраслевое или территориальное?

Управление разбросанными в соответствии с ресурсной картой страны производствами даже в условиях жесткой советской вертикали представляло собой немалую проблему. Главный вопрос при этом лежал в сугубо прагматической плоскости: как удобнее управлять огромным индустриальным хозяйством — при помощи отраслевых министерств-корпораций или через органы управления, максимально приближенные к территории? Неоднозначность выбора имела серьезные основания. Базирующаяся на жесткой, почти военной дисциплине сверхцентрализованная система отраслевого управления исправно работала в условиях всеобщей мобилизации ресурсов: в периоды индустриализации, эвакуации промышленного потенциала на восток в годы войны и послевоенного восстановления промышленности. В середине 1950 годов, когда принцип политической целесообразности стал дополняться и экономическими соображениями, рациональность хозяйственных решений, принимаемых в отраслевых министерствах, стала ставиться под сомнение. Кроме того, набиравшая силу отраслевая бюрократия становилась все более самодостаточной и все менее поддающейся управлению сверху. Министерства превратились в конкурирующие между собой «государства в государстве». После непродолжительного, но эмоционального обсуждения в прессе политическое руководство СССР решилось на радикальную реформу, в ходе которой были ликвидированы отраслевые министерства и сформированы территориальные органы управления (совнархозы).

Положительные результаты революции в управлении были неочевидны, что, впрочем, и неудивительно. Ставка на территориальный принцип управления плохо сочеталась с логикой унитарного государства, в рамках которой всякое проявление местного (локального) интереса, не тождественного интересам центра, трактовалось как экономически нецелесообразная и политически опасная «ересь». Для отраслевого «реванша» не хватало лишь подходящего стечения обстоятельств. И после отстранения Хрущева от власти совнархозы были упразднены под флагом борьбы с «местничеством». Между тем, споры об их эффективности продолжаются до сих пор. Похожая модель территориального управления впоследствии была реализована в Китае и стала, по мнению некоторых специалистов, одним из ключевых факторов успешности последующих экономических реформ. С этой точки зрения ликвидация совнархозов для России выглядит упущенным шансом для того, чтобы намного раньше приступить к экономическим преобразованиям и осуществить их с гораздо меньшими социальными издержками.

В начале 1990-х система отраслевого управления, казалось, ушла в прошлое окончательно и бесповоротно. Возрождение идей политического и экономического федерализма создавало возможности для переноса центров тяжести управления экономикой в регионы — субъекты новой федерации. Однако события развивались по совсем иному сценарию. Либерализация внешней торговли, приватизация крупных предприятий в ключевых отраслях экономики и другие шаги «младореформаторов» во многом способствовали концентрации производственных активов в составе нескольких финансово-промышленных групп и, в конечном счете, привели к образованию мегакорпораций, реальные собственники и менеджеры которых получили контроль над основными промышленными и финан­совыми активами.

В последнее десятилетие на наших глазах происходило формирование своеобразной системы управления национальной экономикой, в которой сочетаются растущая рыночная власть крупнейших отраслевых корпораций, участие чиновников всех уровней в распределении созданной бизнесом добавленной стоимости, а также беспрецедентные полномочия «ручного управления» со стороны высших должностных лиц государства. Становление такой системы закономерно сопровождалось сокращением возможностей регионов реально влиять на распределение и перераспределение эффектов, созданных на их территории. Для этой системы характерно преобладание вертикальных потоков материальных и финансовых ресурсов и соответствующих управляющих сигналов (из регионов в центр и обратно). Интенсивность горизонтальных потоков, порождаемых связями между субъектами одного уровня (предприятиями, регионами), в такой системе неизбежно ослабевает. Чтобы подчеркнуть преобладающие направления движения управляющих воздействий и ресурсных потоков в этой системе, будем называть ее «вертикальной».

«Вертикальная экономика» имеет много общего с прежней системой отраслевого управления — с тем лишь отличием, что место отраслевых министерств и ведомств теперь занимают крупные корпорации, а министерства, де-юре входящие в состав правительства РФ, выполняют функции регуляторов в отдельных отраслях и видах деятельности и не являются реальными распорядителями ресурсов. Своего рода хребтом новой вертикали стали созданные при непосредственном участи государства крупные ресурсные корпорации, получившие доминирующие позиции в добыче, транспортировке и экспорте углеводородов, энергетическом секторе и ставшие владельцами многочисленных региональных активов, распределенных практически по всей территории России. Так, преемником Министерства газовой промышленности стал «Газпром», получивший законодательно оформленную монополию на магистральный транспорт и экспорт газа. Несколько иначе развивались события в нефтяной отрасли. Если государственная монополия на магистральный транспорт нефти сохранилась — «Транснефть» наследовала активы и функции Главного производственного управления по транспортировке и поставкам нефти (Главтранснефть) Миннефтепрома СССР, то в добыче и переработке нефти сформировалось несколько сопоставимых по масштабу крупных вертикально-интегрированных компаний. Однако после приобретения активов ЮКОСа и недавней сделки по поглощению ТНК-ВР государственная «Роснефть», когда-то влачившая скромное существование, явно претендует на почетное звание всероссийского «Министерства нефти».

Важный этап в формировании новой структуры управления российской экономикой связан с появлением в середине 2000 годов так называемых «госкорпораций», наделенных особым юридическим статусом и эксклюзивными полномочиями. Две таких госкорпорации обладают всеми признаками советских отраслевых министерств. Это «Росатом», консолидирующий практически все активы атомной отрасли, а также «Ростех», которому были переданы в управление принадлежащие государству пакеты крупных холдингов, специализирующихся на разработке, производстве и экспорте высокотехнологичной промышленной продукции гражданского и военного назначения. Участь сия не миновала и банковскую сферу. Контролируемые государством Сбербанк, ВТБ и Внешэкономбанк (последний, кстати, имеет статус госкорпорации) превратились в финансовые корпорации, скупающие проблемные, но, с точки зрения власти, стратегически важные активы в самых разных странах и сферах деятельности — от кипрских банков до недостроенных олимпийских объектов в Сочи.

При очевидных аналогиях с советской системой управления в новой системе есть и существенные различия. Реальные полномочия менеджеров современных корпораций, оперирующих многомиллиардными текущими и инвестиционными бюджетами, намного превосходят возможности их коллег из советского прошлого. Они могут манипулировать ценами в отношениях с поставщиками, устанавливать себе солидные вознаграждения и «золотые парашюты», консолидировать и перенаправлять финансовые потоки, в том числе выводя их за пределы российской юрисдикции, инвестировать крупномасштабные непрофильные проекты, самостоятельно или по «просьбе» сверху брать на содержание зарубежные и отечественные спортивные клубы и т.д. Экономическая власть современных корпораций многократно превосходит возможности советских министерств. При этом потери от неэффективных управленческих решений и неблагоприятных изменений глобальной конъюнктуры при необходимости, как это убедительно показал кризис 2008–2009 годов, могут быть компенсированы корпорациям под благовидными предлогами антикризисной поддержки, защиты государственных интересов и т.д.

«Круговорот» сырья в России

Перемещение сырья и сопровождающих его финансовых потоков в России сегодня напоминает систему водосбора. С мест добычи, расположенных далеко за пределами Урала, мощные «сырьевые реки» перемещаются в Европу, а в последнее время — и в юго-восточном направлении. Далее эти реки сливаются в более крупные и впадают в «моря» и «океаны» глобальной экономики, находя своих конечных потребителей далеко за пределами России. Финансовые потоки, которые в соответствии со схемой, известной большинству читателей со школьной скамьи, должны двигаться в обратном товару направлении, парадоксальным образом движутся в том же направлении, пополняя федеральный бюджет, бюджеты Москвы и Санкт-Петербурга, счета корпораций и их явных и неявных бенефициаров в российских и оффшорных банках. И только часть этих потоков, если продолжать аналогию с водосбором, в виде небольших атмосферных осадков возвращается в места добычи ресурсов. В такой системе регионы — поставщики сырья — находятся в положении бедных родственников, которым и с голоду умереть не дадут, но и жировать не позволят.

Инструментом, обеспечивающим безотказное функционирование такой системы, служат крупные корпорации, которым принадлежит доминирующая роль в добыче и доставке ресурсов из регионов. Они являются важным организационным механизмом, позволяющим извлекать ресурсную ренту из регионов и перераспределять ее между федеральным бюджетом и прочими бенефициарами. О масштабах этих потоков можно судить по следующим показателям. Так, в 2012 году общая сумма НДПИ, поступившего в федеральный бюджет, составила без малого 2,5 трлн руб­лей (данные ФНС России), что обеспечило около 47% всех налоговых доходов. Непосредственные плательщики этого налога, как правило, не остаются в накладе. Суммарная прибыль «Газпрома» и «Роснефти» в 2011 году достигла рекордного значения в 1,7 трлн руб­лей. А отношение прибыли от продаж к выручке у «Газпрома» составило совсем уж неприлично высокие для легального бизнеса 35,7%.

Крупные корпорации, позволяющие эффективно консолидировать и перенаправлять ресурсные и финансовые потоки, исходящие из регионов, являются идеальными проводниками распространенной (и не только в России) политики освоения ресурсов отдельных регионов, напоминающей отношения метрополии и колоний. Термин «колонизация», на наш взгляд, наиболее точно отражает суть отношений центра, обладающего всей полнотой политической и экономической власти, с регионами. Ресурсы в виде необработанного сырья или полупродуктов с минимальной добавленной стоимостью вывозятся для последующей реализации и конечного использования за пределы региона. Освоение региональных ресурсов и сопутствующей им территории в данном случае осуществляется, прежде всего, в интересах «метрополии». Регионы в данном случае очень похожи на колонии, хозяйственное освоение которых с точки зрения метрополии оправдано только наличием эффективных ресурсов (колониальных товаров). Несомненно, временный приток финансовых ресурсов и развитие, пусть и однобокое, региональной инфраструктуры могут способствовать экономическому оживлению колонии, но они не выводят ее на «догоняющую» траекторию экономического роста ровно по той же причине, по которой, следуя названию и содержанию книги Э.Райнерта, «богатые страны остаются богатыми, а бедные остаются бедными».

Главным признаком «колонизационного» подхода к освоению территории является заметная асимметрия в распределении эффектов, ведущих свое происхождение от добычи и последующего полезного применения местных ресурсов. Исторически начало этой асимметрии положили первые европейские колонизаторы, получавшие в обмен на дешевые, но эффектные зеркальца и бусы от туземцев предметы, обладавшие намного большей товарной ценностью. В современных условиях стеклянные безделушки не обязательны — изъятие локальных ресурсов может осуществляться и вовсе безвозмездно. Результаты очевидны. Регион попадает в экономическую зависимость от метрополии, его возможности для саморазвития оказываются крайне ограниченными. Если в силу изменения конъюнктуры или естественного истощения ресурсов регион перестает интересовать метрополию, то для региона это может стать настоящей экономической и социальной катастрофой.

Устранение асимметрии в распределении эффектов и восстановление справедливости, нарушенной при дележе ресурсного «пирога», не могут быть самоцелью. Гораздо важнее решить другую задачу — обеспечить устойчивое развитие территории и стабильный рост уровня жизни населения, на ней проживающего. Чрезмерно узкая специализация территории, независимо от того, связана ли она с уникальными природными ресурсами региона или с его спонтанной специализацией на производстве другой продукции, спрос на которую, скажем, зависит от внешней конъюнктуры, несет в себе высокие риски социально-экономического характера. Стратегической альтернативой «колонизации» является локализация многообразных прямых и опосредованных эффектов, связанных с использованием региональных ресурсов.

Для измерения локализации в практике зарубежных корпораций широко используется понятие локального контента (local content, местная составляющая). Его появление связано с тем, что развивающиеся страны, на территории которых иностранные компании осуществляли добычу углеводородов, стали устанавливать обязательные требования к локализации результатов деятельности этих компаний. Величина локального контента обычно определяется как добавленная стоимость, полученная страной (регионами и локальными ареалами в этой стране) в результате деятельности предприятий нефтяной и газовой промышленности. Такое понимание позволяет определять значение локального контента по отдельным проектам и в целом по странам.

Практическое измерение локального контента в весьма специфических условиях ведения бизнеса в России сопряжено со значительными сложностями. Если бы удалось выделить ту часть добавленной стоимости, которая покидает регион (экстерриториальная компонента), и ту часть, которая остается в его хозяйственном обороте (локальная компонента), то задачу можно было бы считать решенной. Однако применение такого подхода сталкивается с многочисленными трудностями методологического и информационного характера. Не менее сложной задачей является измерение эффектов, создаваемых отдельными предприятиями. Как известно, российские предприятия не формируют стандартных отчетов о производстве добавленной стоимости. Кроме того, в официальной статистике отсутствуют данные об уплаченных налогах в разрезе отдельных крупных налогоплательщиков. Отчасти эти пробелы могут быть компенсированы изучением публикуемой финансовой отчетности. В то же время многие региональные активы крупных федеральных корпораций существуют в виде филиалов или дочерних компаний, зарегистрированных как общества с ограниченной ответственностью, которые не обязаны раскрывать свою финансовую отчетность.

Еще одна сложность измерения связана с тем, что из регионов утекают не только невозобновляемые ресурсы и связанная с ними рента. Регионы теряют и потенциальную добавленную стоимость, которая могла быть произведена при переработке сырья и развитии последующих технологических переделов на территории.

Сибирские регионы: парадоксы перераспределения

В регионах Сибири существенную роль играют крупные корпорации федерального уровня. Логично было бы ожидать, что масштабы перераспределения эффектов должны быть заметны. Результаты исследования бюджетной статистики и финансовых отчетов отдельных компаний подтверждают это: наименьший уровень локализации налоговых доходов наблюдается в тех регионах, где заметно присутствие крупных ресурсных корпорации или их дочерних компаний (Томская область и Красноярский край) (см. таблицу 1). Можно отметить тенденцию снижения «региональной» доли в собираемых налогах как в целом по СФО, так и по двум отмеченным регионам в течение последних пяти лет. В Томской области значение показателя налоговой локализации (доля поступлений в областной и местные бюджеты) уменьшалось в течение последних шести лет в среднем на один процентный пункт в год (см. таблицу 2). Лишь кризисный 2009 год составляет исключение, обусловленное резким падением цен на нефть и соответствующим снижением поступлений от НДПИ — главного источника налоговых доходов, перечисляемых в федеральный бюджет. Динамика показателя локализации налоговых доходов является прямым следствием, с одной стороны, роста доли НДПИ в налоговых доходах региона, а с другой — отмены в 2009 году пяти процентов доли НДПИ, перечисляемой в бюджет субъекта федерации. В 2012 году потери областного бюджета от выпадающих в связи с этим налоговых доходов составили около трех миллиардов руб­лей, что эквивалентно примерно 10% всех доходов консолидированного бюджета области. В то же время первичный дефицит бюджета покрывается трансфертами из федерального бюджета. Таким образом, Томская область, лидирующая в СФО по сумме налогов, перечисляемых в федеральный бюджет, парадоксально становится «дотационным» регионом.

Связь региональных и корпоративных показателей можно наглядно проиллюстрировать на примере наиболее «асимметричного» по распределению налоговых доходов регионе СФО — Томской области, которая в этом отношении среди всех субъектов РФ уступает только ХМАО и ЯНАО, обеспечивающим большую часть российской добычи нефти и газа. В таблице 3 приведены данные о денежных потоках ОАО «Томскнефть-ВНК», находящейся в паритетном владении ОАО «Роснефть» и ОАО «Газпромнефть». Об уровне и динамике локализации денежных потоков компании можно судить по соотношению чистых денежных потоков по инвестиционной и по текущей деятельности. Этот показатель устойчиво снижался: с 52,8% в 2010 году до 36,9% в 2012 году. Это означает, что все меньшая часть чистых денежных поступлений от основной деятельности направляется на инвестиции, остающиеся в регионе. Отношение главного регионального налога — налога на прибыль — к поступлениям от продажи также имеет тенденцию к снижению: с 3,8% до 3,4%. В то же время доля прочих налогов, в которых львиную долю составляет НДПИ, поступающих в федеральный бюджет, за тот же период выросла с 45% до 50%.

Компания имеет устойчиво отрицательный чистый поток по финансовой деятельности, что нехарактерно для развивающихся бизнесов, привлекающих внешнее финансирование для осуществления инвестиций в развитие производства. Это свидетельствует о том, что «лишние» деньги уходят из региона в виде выплаты дивидендов и по другим корпоративным каналам. За последние три года хозяйственный оборот компании покинули более 30 млрд руб­лей — сумма, сопоставимая с годовыми доходами консолидированного бюджета Томской области.

«Ресурсная Хартия» для регионов

Но возможен ли в принципе баланс между корпоративным стремлением получить максимальную прибыль и интересами территории, попавшей под каток «ресурсного освоения»? Советская практика не выработала механизма достижения такого баланса. «Программно-целевое» освоение и эксплуатация ресурсов в исполнении отраслевых министерств оставили наследство сомнительной ценности: загубленные недальновидной эксплуатацией уникальные месторождения (Самотлор), территории сплошной экологической катастрофы, пресловутые «моногорода» и прочие малоприятные приметы «колонизационного» подхода к освоению региональных ресурсов. Современные корпорации, пришедшие на смену министерствам дореформенного образца, к сожалению, кроме регулярной публикации малосодержательных отчетов об устойчивом развитии, мало чем отличаются от своих предшественников. Напрашивается очевидный и не слишком оптимистический вывод: корпоративные интересы, в какой бы внешней оболочке они не представлялись публике — в государственной, частной или в новомодной «частно-государственной», плохо сочетаются с интересами территорий.

В поисках выхода из описанной выше ситуации, казалось бы, самое время заняться изобретением какого-нибудь очередного «велосипеда». К счастью, этого не требуется. Международное экспертное сообщество уже выработало основные принципы использования невозобновляемых природных ресурсов: в 2010 году была опубликована «Ресурсная Хартия» (Natural Resource Charter), составленная независимыми экспертами в области экономики, права и экологии. Этот документ адресован широкому кругу потенциальных участников проектов освоения ресурсов, но, разумеется, не имеет никакой юридической силы, а носит рекомендательный характер. Тем не менее, заповеди (принципы), изложенные в Хартии, представляют собой не просто набор деклараций и благих пожеланий, а основаны на многолетнем опыте реализации проектов освоения природных ресурсов в разных странах.

В основе Хартии лежит императив организации использования природных ресурсов способом, приносящим наибольшую экономическую и социальную выгоду для страны. Авторы Хартии констатируют, что проекты по использованию ресурсов могут оказывать существенное положительное или негативное влияние на экономику страны, экологию и общество в целом. В связи с этим они призывают к тому, чтобы негативное влияние этих проектов было идентифицировано, исследовано, рассчитано, уменьшено или скомпенсировано на всех стадиях проекта. Кроме того в Хартии отмечается, что побочные результаты влияния на общество, экономику и экологию будут ощутимы для населения, проживающего в регионе, где ведется освоение или разведка запасов природных ресурсов. Принятие решения об освоении или разведке природных ресурсов может представить новые прямые экономические и социальные возможности, связанные с развитием промышленности и сферы услуг. Это могут быть рабочие места или увеличившееся количество товаров и услуг на внутреннем рынке. Создание новой транспортной инфраструктуры, а также повышение качества услуг по обучению, образованию, здравоохранению и т.д. могут ускорить развитие локальной территории или региона в целом.

Практическая реализация принципов Хартии дает ключ к формированию стратегической альтернативы традиционному (неоколониальному) подходу к освоению региональных ресурсов, порождающего, как было показано выше, асимметрию в распределении эффектов и способствующего сохранению, а в отдельных случаях — и увеличению разрыва между экономически развитым центром и отсталой периферией. В контексте взаимоотношений государства, регионов и крупных корпораций реализация альтернативного подхода означает совместные усилия всех участников проектов, связанных с использованием региональных ресурсов, направленные на развитие локального контента. В общем случае локальный контент может выходить далеко за пределы традиционной сферы нефтегазового комплекса. Использование любых других региональных ресурсов может сопровождаться (или не сопровождаться) развитием локального контента. Это в полной мере относится и к обрабатывающей промышленности, и к другим отраслям. В России, например, осуществляется регулирование уровня локализации автосборочных производств, созданных на ее территории зарубежными автопроизводителями. Аналогичные подходы применимы и к сфере услуг. Если, скажем, крупные операторы розничных торговых сетей приходят в регион, то они могут заполнять полки супермаркетов импортными товарами, продукцией, произведенной в других регионах или полученной от местных поставщиков. Аналогично, посетителям фаст-фудов могут предлагаться блюда, изготовленные из привозных или «доморощенных» продуктов.

Государственная (региональная) политика, направленная на развитие локального контента, несомненно, означает протекционизм по отношению к национальным (региональным, локальным) производителям товаров и услуг, что и стало причиной ее критики апологетами ничем не ограниченной свободы торговли. Наивно было бы утверждать, что при любых обстоятельствах усилия государства, направленные на развитие локального контента, всегда и везде давали ожидаемый эффект. Вместе с тем известны многочисленные примеры, подтверждающие позитивные результаты такой политики. Эти примеры, в частности, показывают, что отсутствие местных производителей, способных поставлять требуемое оборудование, не являлось аргументом для отказа от такой политики. В этой ситуации местным производителям должны быть переданы необходимые технологии, а их персонал должен быть соответствующим образом обучен и подготовлен. Во многих случаях местных контрагентов придется выращивать практически с нуля. Это плохо сочетается с естественным желанием корпораций быстро освоить ресурсы и минимизировать связанные с этим издержки. Однако если приоритет отдается долгосрочным целям развития территории, а не сиюминутному коммерческому интересу, то игра стоит свеч (см. «Пожалуйста, поработайте на Ванкор» в «Эксперте-Сибирь» № 41 за 2013 год).

Борьба за локализацию: есть ли шансы у России?

Если обобщить современные проблемы, связанные с деятельностью отечественных корпораций на территории, то их можно кратко охарактеризовать как все больший отрыв корпорации от региональной среды. В предельном случае это выражается в использовании экспеди­ционно-вахтовой схемы освоения региональных ресурсов, при которой все, кроме природного сырья, доставляется из-за пределов региона и используется исключительно для целей «проекта». Иллюстрацией проекта с минимальной локализацией является разработка крупнейшего в Восточной Сибири Ванкорского нефтяного месторождения, осуществляемая Роснефтью. Эффект от такого освоения в большей степени проявляется за пределами Сибири и даже России, чем в экономике Красноярского края (см. «Ванкор: эффект бабочки» в «Эксперте-Сибирь» № 45 за 2012 год). Достаточно велика вероятность того, что такие организационные подходы вполне могут стать эталонами для дальнейшего освоения ресурсов Сибири и Дальнего Востока. Вся инфраструктура создается по самой дешевой временной схеме и не подлежит использованию по завершению проекта. Работники приезжают на вахту из других районов (низкооплачиваемые гастарбайтеры — еще лучше!). Весь эффект от проекта уходит в оффшоры, столичные офисы и федеральный бюджет. Регион в данном случае теряет свой главный капитал — уникальные невозобновляемые ресурсы, а взамен получает нарушенную экологию и массу других проблем, сопровождающих интенсивное очаговое освоение территории.

Периодическое муссирование идеи организации очередной мегакорпорации, отвечающей за важнейшие инвестиционные проекты на территории, создание министерства развития Дальнего Востока и другие приметы свидетельствуют о том, что готовится новый этап ресурсного освоения. При этом очевидно, что альтернативы освоения восточных регионов России в основном силами крупных корпораций не существует. И не столь важно, будут ли это отечественные или зарубежные, частные или государственные корпорации. Гораздо важнее, каким образом будет осуществляться это освоение. Освоение природных ресурсов восточных регионов страны, ориентированное на развитие локального контента, является разумной альтернативой «колонизационному» подходу, нацеленному на скорейшее выкачивание ресурсной ренты в пользу экстерриториальных бенефициаров. Необходимость развития локального контента заставит главных получателей ресурсной ренты умерить свои аппетиты, но позволит решить гораздо более важную для страны в стратегическом плане задачу долгосрочного сбалансированного роста регионов Сибири и Дальнего Востока.

Возможно ли в условиях современной России объединение усилий власти и крупных корпораций в попытке инициировать новый импульс развития территорий, удаленных от крупнейших экономических и политических центров страны? Следует признать, что с учетом всех сопутствующих обстоятельств вероятность того, что в обозримом будущем случится переход от парадигмы «освоения ресурсов», прочно укорененной в сознании лиц, принимающих решения, к альтернативе, предполагающей акцент на развитии локального контента, не слишком высока. Слишком большие изменения должны произойти в складывавшейся в течение уже не одно десятилетие «вертикальной» системе управления ресурсными и финансовыми потоками. Главным результатом этих изменений должно стать приближение результатов хозяйственной деятельности корпораций к территории. Только в этом случае в удаленных от «Большой Земли» регионах будут оставаться не заброшенные моногорода и вахтовые поселки — памятники эпохи очередного этапа форсированной колонизации пространства, — а благо­устроенные и комфортные для проживания территории, население которых получит шанс не на унылое выживание по сценарию «когда закончатся ресурсы», а на достойную компенсацию и стабильный рост уровня жизни.