thumb
Фото: rus.db.lv

В статье Льва Любимова «Угасание образовательного этоса» анализируется состояние образовательного этоса в России. Образование — создававшийся тысячелетиями институт воспроизводства человека не только как существа мыслящего и наученного какой-то работе, но и как субъекта, в котором сформированы духовные основы его существования. Эти основы всегда закладывали церковь, семья и образование. Увы, сегодня главная надежда — на образование. И тем более тревожно, если этос этого старейшего социального института угасает. Тогда возникает угроза и воспроизводству человека как мыслящего и наученного что-то делать индивида.

В университетских системах всех стран мира в последние десятилетия происходят огромные сдвиги. Они уже заметны, анализируются, предпринимаются попытки спрогнозировать их дальнейшие тенденции. Но есть одно изменение, которое, как правило, остается в «аналитической тени». Речь идет о трансформации существенных сторон университетского этоса. К сожалению, ее уровни (масштабы, глубина) различны в западном мире и в России, причем сравнение здесь не в пользу России.

Массовизация западных университетов и снижение в их бюджетах доли государственного финансирования должны были воздействовать и на академическую культуру, включая ее ценностную компоненту. Снижение государственного финансирования необходимо было компенсировать в возрастающих объемах за счет развития коммерческих услуг, предоставляемых университетами. В результате в университетах появились профессиональные бизнес-администраторы (менеджеры).Эта категория специалистов по статусу и особенно по оплате труда разительно отличается от тех функциональных групп, которые традиционно обслуживали главное из университетских сообществ — профессуру. Менеджеры не принадлежат ни к хозяйственникам, ни к учебно-воспитательному персоналу, ни к техническим сотрудникам, обслуживающим лаборатории и научные центры, ни к техническим работникам низшего звена. В университеты пришла каста бизнесменов, ментальной сутью которых было представление об университете не как о храме, а как о бизнес-предприятии, которое должно функционировать как рыночная бизнес-единица, максимизирующая прибыль. Это, безусловно, отразилось на университетском этосе в целом, в том числе на его академической культуре.

Не менее сильное воздействие на этос оказала и собственно массовизация университетов. Когда элитная часть молодежи (она составляла подавляющее большинство студентов первой половины ХХ в.) стала растворяться в огромной массе тех, кто по своей природной одаренности, по уровню усердия, по мотивированности не отвечал традиционным вековым университетским требованиям, планка отбора неизбежно должна была опуститься. Элитный студент и по своему индивидуальному поведению социально близок к профессору (он сам при желании завтрашний профессор), и всегда находится в поле зрения профессора. Иное дело — когда перед профессором оказывается «толпа», обучаемость которой намного ниже, а дистанция между нею и профессором весьма велика. Поэтому в профессорско-преподавательском составе (ППС) начала быстро увеличиваться доля «инструкторов». В западной университетской традиции instructor — это «чистый» преподаватель, который обеспечивает основную нагрузку на массовых программах бакалавриата и не участвует в исследованиях. Он не подходит под определение academic. «Академик» — это классический профессор, имеющий собственную научную школу или участвующий в чьих-либо научных исследованиях.

Изменение структуры ППС в пользу корпуса «инструкторов», конечно, тоже сказалось на академической культуре. Личностные критерии профессора и «инструктора» существенно различаются. В традиционной социальной иерархии университетов профессора всегда были высшей кастой, заслужившей свой привилегированный статус интеллектуальными достижениями, которые считаются национальным достоянием в любой стране. Положительный экстернальный эффект от профессионального и непрофессионального общения с профессором чрезвычайно высок. Профессор — транслятор не столько знания, сколько интеллектуальных навыков, в этом его особая ценность, заменить его не может никто. Сдвиг в
академической культуре означал, что из чисто академических организаций («башен из слоновой кости») университеты превратились в бизнес-холдинги, в которых возникла огромная чисто образовательная составляющая на уровне бакалавриата, где доминировала фигура «инструктора». Последний же является носителем академической культуры, отличной от традиционной университетской.

Коммерциализация и снижение доли классической профессуры в составе ППС тем не менее не отменили, а лишь ослабили (и то дискретно) чрезвычайно устойчивые и высокие критерии академического корпуса университетов. В университетах Северной Европы и США, во многих университетах Италии, Испании и Швейцарии ученая степень Ph.D. и сегодня является свидетельством очень высокой научной квалификации ее обладателя. У этих университетов сохранилась важнейшая цивилизационная функция — «производство» credentials (от латинского credo — «верю»), т.е. документов, вызывающих высшую степень доверия, которая зарабатывалась веками и выстояла как нечто сакральное. Речь идет, конечно, о дипломах университетских степеней. Им доверяли всегда и везде. Молодые ученые Китая и Индии не случайно добиваются получения ученых степеней в западных университетах, пользуясь при этом значительной поддержкой своих государств. Существует очевидная взаимосвязь между уровнем профессионального академического стандарта и качеством этоса университета. В указанных странах удалось сохранить этот уровень и не разрушить прежде всего традиционные ценности академического этоса, несмотря на коммерциализацию многих видов деятельности университетов, появление в них сильного слоя профессиональных бизнес-менеджеров и быстрое разрастание корпуса «инструкторов».

Любимов Л.Л. Угасание образовательного этоса // Вопросы образования. ­ 2009. ­ N 1. ­ С. 199­-210. ­