Сибирский Фронтир

Экспертно-аналитический портал

Будущее Красноярска - перезагрузка
Будущее Красноярска - перезагрузка
Будущее Красноярска - перезагрузка

СПЕЦПРОЕКТ: Будущее Красноярска - перезагрузка

  • События

  • Форсайт-проект Красноярск Foresight - основные результаты

    Три года назад, в ноябре 2012 года в рамках Молодежной недели КМФ при поддержке Управления молодежной политики Администрации Красноярска прошел проект Красноярск FORESIGHT. В его рамках состоялись 4 тематические экспертные сессии, которые задавали контексты и обозначали проблемные точки по направлениям (экономика, управление, социокультурное пространство, архитектура и инфраструктура города), а также трехдневная форсайт-сессия по формированию образа будущего Красноярска на период до 2030 года.

    В докладе, опубликованном по результатам проекта, был представлен краткий обзор технологий управления будущим, описаны предпосылки, основания, формат и результаты проделанной работы, а также предлагаемые дальнейшие шаги.

    Variantyi-budushhego_1

    По результатам проекта были обозначены 6 линий развития города:

    Глобальный город Сибири. Красноярск — это ворота для мирового капитала и новых технологий. Он открывает Сибирь миру, а мир Сибири. Для этого он должен стать многоязычным городом, глобальным логистическим узлом и центром международного сотрудничества.

    Технополис. Инженерный и внедренческий центр международного уровня, центр современного, высокотехнологичного производства. В городе должно поддерживаться создание технопарков и комплексов прототипирования, R&D центров крупных компаний. Должны развиваться наука и образование.

    Северный фронтир. Красноярск — центр разработки и внедрения новых технологий и практик, связанных с жизнью и деятельностью в суровых климатических условиях. Для этого город должен стать плацдармом освоения Арктики и центром нового осмысления жизни человека в условиях Севера.

    Оазис комфорта. Красивый, интересный, удобный город. Ориентированный, в первую очередь, на горожан, а не на промышленные производства. В условиях усиливающейся конкуренции городов за человеческий капитал, Красноярск должен сконцентрироваться на повышении качества жизни: улучшать экологическую ситуацию, развивать общественный транспорт и социальную сферу.

    Крас-Вегас. Центр потребления и рекреации для работников сырьевых и промышленных компаний близлежащих регионов. Создание в городе игорной зоны и комплексное развитие индустрии въездного туризма позволит Красноярску стать развлекательным центром Сибири.

    Сибирский Детройт. Это депрессивный сценарий, основан на возможности серьезного экономического кризиса. По аналогии с американским Детройтом, который в результате падения уровня производства стали массово покидать люди.

    Сценарии были описаны и «упакованы» в той мере, в какой это позволяет провести между ними ощутимую границу. Они не исключают друг друга, и ни один из них не может реализоваться в кристаллически чистом виде. Представленные сценарии скорее обозначают векторы — направления возможного развития города. Разные сценарии предполагают различные ценностные ориентиры, стили жизни, форматы деятельности и потребления, за ними стоят разные группы интересов.

    Несмотря на то, что с момента проведения форсайт-сессии можно уверенно констатировать постепенное возрастание уровня гражданской активности в Красноярске, оформление сообществ и инициативных групп, до сих пор сохраняется высокий уровень неопределенности в отношении будущего Красноярска, не выстроены эффективные форматы взаимодействия сообщества горожан, власти и бизнеса по формированию долгосрочного будущего города.

  • Экспертная сессия «Красноярск на пути к глобальному городу»

    Экспертная сессия «Красноярск на пути к глобальному городу» была проведена накануне КЭФ-2015 в Сибирском федеральном университете при поддержке Фонда стратегических исследований «Сибирский клуб». Участники обсуждали вопросы: может Красноярск войти в число глобальных городов, какие направления развития Красноярска послужили бы основанием для этого.

    Экспертную сессию вел в качестве модератора В.С. Ефимов, директор Центра стратегических исследований и разработок СФУ. Он рассказал о феномене глобальных городов, развитие которых характеризуется переходом на новые ресурсы.

    С докладами и сообщениями на сессии выступили: Ольга Карлова, заместитель главы города Красноярска; Василий Моргун, директор Красноярского центра стандартизации, метрологии и сертификации; Валерий Лукиных, заведующий кафедрой логистики Института международного менеджмента Красноярского государственного аграрного университета; Владимир Макаров, директор Института горного дела, геологии и геотехнологий СФУ; Юрий Москвич, заместитель первого проректора Красноярского государственного педагогического университета; Денис Бранчуков, заместитель генерального директора Исполнительной дирекции 29-й Всемирной зимней Универсиады в городе Красноярске; Алексей Хвостенко, аналитик, частный консультант по маркетингу.

    В докладах и выступлениях эксперты попытались ответить на следующие вопросы:

    1. Что есть Красноярск? Каков вектор изменений города в последние десятилетия?
    2. Каким видится будущее Красноярска? Может ли город стать ресурсной (сырьевой) столицей Азии?
    3. Какие возможности и ограничения есть у Красноярска в том, чтобы стать деловой столицей Сибири?
    4. Как организовать и провести «Универсиаду – 2019», что бы она стала мощным PR-проектом продвижения Красноярска на мировом уровне?
  • Дискурс

  • Порождать смысл

    Пять тезисов, которые, по мнению директора фонда «Центр стратегических разработок “Северо-Запад”» Владимира Княгинина, необходимо осознать муниципальным властям.

    — Первый: мир переходит к экономике знаний. В глобальной конкуренции городов выиграет тот, кто лучше остальных организует мышление, способное производить новые смыслы, оперировать ими и превращать их в продукты.

    Экономика знаний не ассоциируется с торжеством сервисных функций. Отнюдь — города остаются индустриальными, только индустрия претерпевает кардинальные изменения. Если Форд построил завод, где все было вытянуто в одну цепочку, а потом поставил рядом больницу и школу, то теперь все это вынесено за пределы предприятия, в том числе заводоуправление и инжиниринг.

    В этом же разрезе необходимо рассматривать Экспо-2020. Организовывая эту выставку, мы должны либо что-то представить миру, либо, как китайцы, чему-то у мира научиться.

    Второй тезис — городам необходима концентрация, плотность коммуникации и, что очень важно, свобода. Весь мир сегодня носится с идеей создания кластеров, экосреды, способной производить и принимать новые компании, выстраивать постоянно усложняющиеся производственные цепочки. Города нетолерантные, нетерпимые к иному, неспособные втягивать новое проиграют в глобальной конкуренции.

    Третий — чтобы обеспечить плотность и разнообразие коммуникаций, города должны стягивать человеческие ресурсы, обеспечить им возможности для взаимодействия и снять транзакционные издержки. Необходимо наладить бесшовное соединение для перемещения человека (развитие скоростного транспорта, дорог), товаров и идей.

    Четвертый тезис — города должны порождать новых людей, новые смыслы и организационные структуры. Иного способа поддерживать жизнедеятельность у них нет. Риски имитационного и тупого расходования ресурсов сегодня чрезвычайно велики.

    И пятый — города переходят в цифровую эру. Это совершенно иной способ организации всех жизненных процессов мегаполиса.

    К сожалению, большинство городов России сегодня ведут арьергардные бои, не заглядывая за горизонт. Нам каждый раз говорят, что будущее невероятно, что нам лучше отмыть тех негритят, которых мы уже имеем.

    И есть только продолженное настоящее, ради которого этим невероятным будущим можно пожертвовать.

     

     

  • Город в меняющемся мире

    Публичная дискуссия с участием французского социального мыслителя Оливье Монжена (Olivier Mongin), главного архитектора Москвы Сергея Кузнецова и социолога, директора Московского института социально-культурных программ Виктора Вахштайна состоялась в рамках российско-французского цикла «Мутирующая реальность» в клубе ZaVtra.

    Оливье Монжен: Сельскохозяйственная деревня — это не та деревня, где люди занимаются сельским хозяйством. С одной стороны, давит количество населения, с другой стороны — это движение сельского и городского населения. Возврат из города, но — к выдуманной деревне. Мы также видим, когда мы говорим городской – это все территории, которые сегодня находятся под влиянием урбанизации, и отсюда потепление климата и экологические проблемы. Будь то в пустыне или в лесу, даже то, что сохранилось на севере России, – все пространства подвержены процессу урбанизации. Даже если там нет городского строительства — вот что значит урбанизация. То есть сейчас происходит опустынивание в Сахе или Африке, связанное с урбанизацией в мире. И мы видим  здесь – это позволяет мне сделать 2 или 3 вывода.

    Во-первых, связанность. То есть мир более организуется, потому что он связан, мир преобразуется, потому что есть социальные связи. Это цифровая революция, о которой я говорил. И можно вернуться еще к этой теме. Если мы говорим, что хотим работать в современном городе, то мы видим, что организация пространства происходит так же, как и в виртуальном мире. И вопрос более состоит в том, что это связи подключения и доступа. Шанхайский вокзал похож на аэропорт или порт для высокоскоростных поездов. Кстати, эти вокзалы в Китае строил французский архитектор. И эта проблема центральная – проблема связи, установления связи. Тот, кто не связан, он как бы жалок. В Латинской Америке это главная проблема. Все люди, которые живут вне связи с городской жизнью, материально бедствуют — об этом можно еще поговорить.

    То есть организация пространства, связанная с виртуальной сетью, соответствует тому, каким образом реально устанавливается пространственная организация. И урбанисты говорят о связи, но связи и подключение — это не так как говорят во Франции – транспортная связь. Связь  — это все в пространстве, где проходит публика. Там, где изучают идеи Большого Парижа, все архитекторы, градостроители считают, что  центральные точки — это вокзалы, метро, почта и т.д.  Оказалось, что нет. Им открыли, что связь и доступ — это больницы, это культурные пространства, места культурного отдыха, это места, к которым нужно получить доступ. Вопрос связи — это вопрос доступа, это стало центральной темой и в виртуальных, и в реальных жизненных сетях. Потому что, как в России вам известно, виртуальной сети достаточно для организации пространства.

    Я являюсь сторонником идеи, которую выдвинули после Арабской весны, — что все происходит на одной площадке. Знаменитая площадь Тахрир в Каире, вы слышали о ней, где эти социальные сети и интернет оказываются на одной площади. Это возможность некоторой площади, где все собираются. Есть социальная сеть, или нет социальной сети – но все равно стоит вопрос городской среды, которая не принадлежит никому, и это центральное место. Сегодня думают о площадях, где происходили какие-то события, и я думаю, что в России тоже есть некие такие символические площади.

    Отсюда — необходимость найти площадь, пространство, пустое место. Это вопрос демократии, которая неотделима от города. И последнее замечание, чтобы объяснить переворот, после которого мы получили смещение понятий.  Я не говорю о русской истории, я говорю о всемирной истории, но Россию я не выбрасываю из мировой истории. Но не надо забывать, что в Средние века – по утверждению Жака Ле Гоффаизвестного французского ученого, одного из крупнейших  французских историков – городское пространство строилось не против деревни, а рядом с  ней. Но деревня сама построилась по отношению к лесу и пустыне. Пустыня эта была, как духовное пространство. А лес – это несвойственное, ненужное пространство — как Жюль Мишле в книге «Ведьма» написал  о том, что такое лес.

    То есть проблема в том, что нет больше пределов, происходит полный переворот — и урбанизация затрагивает и сельскую местность, и село, и лес, — и мы видим, какие споры идут в Латинской Америке по поводу Амазонии. То есть сегодня мы находимся в условиях безграничной урбанизации, где вновь завоевываем: и строим город, и нужно строить и деревню, и лес, и пустыню. И сегодня мы уничтожаем это все, одно за другим. Вот важный интересный вопрос, помимо проблемы урбанизации и связи, стоит вопрос об отношении с ландшафтами во Франции, где очень много школ ландшафта– я в одной из них преподаю. И эти вопросы имеют решающее значение. То есть как важны тенденции – а мы их видим повсюду. Это глобализация, потоки важнее, чем всегда. И потоки это материальное и нематериальное, и частное становится важнее, чем публичное, в силу связанности.

    Вся эта смесь уступает место логике разделения. Нужно переломить эти тенденции. Как это сделать? С каким типом городской управляемости? Потому что проблема городского управления – кто управляет городом? – это очень важно! И очень часто архитекторы спорят об архитектуре, урбанисты — о градостроительстве, и мы просто забываем, что вопрос жизни города — это только одна проблема города. И это не вопрос управления государством, потому что город — это иная модель управления. То есть это очень важный политический вопрос, и само собой разумеется, что это городская глобализация – вы посмотрите на карту, что вы видите на ней? Вы видите новые морские пути, железнодорожные пути в Китае, вы видите, как мир меняется в этом отношении. И европейские государства — а там полностью морские пути отстали по сравнению с тем, что существует в Танжере, в Марокко и других азиатских странах.

    Нужно понять, что – в России, может быть, иначе – территориальное развитие: 60% человечества — в 100 км от берега. В Бразилии и Китае это видно. Развитие это вдоль моря – почему? Потому что 95% мировой торговли – это уже морская торговля. Поэтому вода становится решающей сегодня. И мы видим сейчас, что  это очень хорошо заметно. И мы видим территориальные потоки, то, что мы называем ликвидность. И Бауман, который эту тему разрабатывал, – это жидкая, ликвидная среда, и пространство очень важно. Идет становление мира, и это как контейнер. Контейнер — это постоянная мобильность в мире, и поэтому мы видим, что городское пространство требует не неподвижности, городское пространство требует работать на нескольких скоростях.

    Я сделал несколько замечаний, чтобы открыть этот спор, и потом можно будет сделать еще несколько замечаний и поговорить по этим вопросам. У нас есть общие фундаментальные тенденции и единичные вопросы. И не нужно говорить, что есть глобализация по-американски, где все идет по единому укладу – как в Шанхае. Я уверен, что и в африканском городе кварталы похожи на улицы Сан-Пауло —  это кусочки городов, это новый международный стиль. То же самое — банк архитекторов – и мэры очень любят подобные улицы – потому что это витрины, части города. Но это только куски. И вот мэры продают вам куски города. Например, в Леоне остались кварталы, которые похожи на Сан-Пауло, и движения у вокзала. И такие же участки города, та же архитектура в любой части мира. Есть всегда единичные ответы, связанные с политической управляемостью, с попечительским управлением, типом ландшафта и разными моментами.

    Когда-то были итальянцы, исследователи территорий, – они говорили о глобализации снизу, что меня больше интересует. Мы не противопоставляем глобальное локальному, потому что потоки приходится учитывать. Проблема в том, чтобы снизить скорость,успокоить эти потоки и создавать при этом, придумывая вновь некий ландшафт, то, что мы назовем метрополия. Метрополия – этот момент был использован в промышленной революции – означает тип города, который может собрать куски, разные фрагменты города, собрать их воедино, некие фрагменты, которые не контактируют друг с другом. И в той книге, которую я сейчас пишу, я различаю две крайности или 8 типов города.

    Есть глобальный город – Дубай. Это глобальный город, отрезанный от локального жителя Дубая, который финансирует Дубай: они там не живут в своем Лас-Вегасе. Там разрыв между глобальным и локальным, и тот, кто финансирует, – ну, не живет он там. Там нет никого помимо бизнесменов и туристов. Это город без контекста, надо было начать с этого слова. Проблема -воссоздать контекст повсюду. Когда мы говорим о метрополии – а мы часто говорим о метрополиях — заставить политиков вновь пересмотреть политическую и территориальную конфигурацию, во Франции это маленькая коммуна. Большой город, который обычно похож на государство или принимает себя за него.

    Мы сейчас живем в трудное и интересное время,  потому что все происходит очень быстро. И это будет большая проблема, и это период, когда центральная идея — в придумывании вновь городского пространства – в любом смысле это срочная проблема, и где-то это уже происходит. И, собственно, это повсюду происходит – потому что надо ответить на суровую реальность. Я был в Бразилии – мэр, с которым мы разговаривали, говорил, что он должен повседневно решать срочные проблемы. То есть — свойственные городу и не свойственные. Иначе говоря, глобализация — это не движение. И глобализация — это не только экономическая проблема.

    Борис Долгин: Спасибо большое.  Пара примечаний — и я дам слово следующему докладчику. Во-первых, первое мероприятие, которым открылся клуб ZaVtra (тогда – «ПирОГИ на Сретенке»), было около полутора лет назад – это была лекция Зигмунда Баумана, где он рассказывал, как из сегодняшнего дня он смотрит на текучую модерность, не ликвидную, а именно текучую. Это первое примечание. Упоминавшиеся историки Жак Ле Гофф и Жюль Мишле переведены на русский. И те, кто захотят вслед за сегодняшним нашим выступлением обратиться к текстам, – вполне могут это сделать. В том числе и текст «Ведьмы» тоже есть по-русски.

    Виктор Вахштайн: Спасибо большое за столь интеллектуально насыщенный анализ. Мои тезисы – лишь заметки на полях того, о чем говорил Оливье. Эти заметки связаны с именами нескольких людей, предложивших свой способ мышления о пространстве и городском пространстве в частности. Их размышления в современной Москве приобретают совершенно особое звучание. В конечном итоге, всякий теоретический ресурс полезен настолько, насколько является ресурсом воображения. А ценность ресурса воображения определяется его связью с нашим непосредственным повседневным опытом.

    И первый из этих людей – Анри Лефевр, чья замечательная работа «Производство пространства» до сих пор не переведена на русский язык. Пространство, пишет он, – и прежде всего городское пространство – производится вместе с представлениями людей о нем. Многое из того, что нам кажется естественным городским ландшафтом – продукт эволюции коллективных представлений. То, что считается местом или не-местом – не является им само по себе. Мы видим город определенным способом, но сам этот способ сконструирован, сформирован теми же социальными силами, которые формируют город и формируются в городе. Поэтому Лефевр говорит о «молчании пользователей пространства». Звучит почти как «молчание ягнят». Мало того, что город – машина, конструирующая ваш взгляд (в том числе и взгляд на самого себя). Но город – это еще и машина, которая скрывает от нассконструированную, сфабрикованную природу нашего взгляда, маскирует искусственное под естественное. Яркий пример – правда, уже из другого исследования – лавка в Центральном парке Нью-Йорка. Когда вы на нее садитесь, вам кажется, что она сконструирована таким образом, чтобы вам удобно здесь было сидеть. Но нет, на самом деле, она была спроектированы по заказу муниципалитета так, чтобы на ней не могли спать бомжи. Вы молчаливо пользуетесь повседневным городом и теми благами, которые он вам предлагает, не видя их политических оснований. У Лефевра в конечном итоге все всегда сводится к политическим основаниям.

    Второе имя – куда менее популярное среди современных социологов – Мартин Хайдеггер. Социология продолжает биться над проблемой конвергенции пространства и времени. Мир сжимается. Мы можем на выходные слетать туда, куда наши бабушки и дедушки добирались неделями и месяцами. Об этом неустанно напоминают нам теоретики глобализации. Однако аргумент Хайдеггера куда интереснее размышлений глобалистов и антиглобалистов. В своей коротком эссе «Вещь» он пишет: «…спешное устранение всех расстояний не приносит с собой никакой близости; ибо близость заключается не в уменьшении отдаленности. Что пространственно оказывается в минимальном отдалении от нас благодаря кинокадру, благодаря радиоголосу, может оставаться нам далеким. Что непредставимо далеко в пространстве, может быть нам близким. Малое отстояние — еще не близость. Большое расстояние – еще не даль». Современный мир лишен дали, но там где нет дали, нет и близости. Конвергенция пространства и времени приводит к эффекту недалекого мира – мир, лишенный дали, не стал близким, он стал недалеким. Современный город также перестал быть пространством близости. Люди и вещи, расположенные от нас за тысячи километров могут оказаться ближе, чем соседи по дому, коллеги по работе, повседневные и привычные предметы домашнего обихода.

    И, наконец, третий аргумент связан с именем Джона Ло – создателя концепции социальной топологии. Объекты, говорит Ло, существуют всегда в нескольких пространствах. Например, город – как объект – существует одновременно и в географическом пространстве, и в пространстве отношений (которое Ло называет «сетевым» или «синтаксическим».)

    Приведу пример из области социальной топологии. Есть множество отношений, которые делают возможным существование королевского дворца: есть архитектор, способный его себе вообразить, есть зодчие, обладающие необходимой квалификацией, есть материалы, пригодные для строительства, есть монарх, изъявивший желание иметь летнюю резиденцию, есть двор, готовый переехать в нее, наконец, есть место, отведенное под этот дворец, и средства, выделенные на его строительство. Допустимы изменения в данной «сетевой формуле» объекта, которые не приведут к утрате им своей формы: один монарх сменится другим, изменится общественный вкус и некоторые залы будут перестроены, английский парк будет заменен французским, но объект останется королевским дворцом, потому что при всех трансформациях он сохраняет некое «ядро устойчивых отношений». Другие же изменения в «сетевой формуле» объекта станут «катастрофой» – например, революция и крах монархии. Тогда произойдет смещение в сетевом пространстве: дворец станет музеем, складом, парламентом или руинами. Превращение дворца в руины – явление морфогенеза, образования новой формы. Значит ли это что больше никакие отношения не конституирют заброшенные развалины некогда пышного дворца? Отнюдь нет. Просто теперь данные отношения не «производят» публичную социальность, но руины так же занимают «место» в сетевом пространстве, имеют свою сетевую форму. Допустим теперь, что руины эти никогда не были дворцом, что они изначально построены как руины, дабы радовать глаз гостей в парке местного аристократа. Такие «искусственные» руины занимают принципиально иное место в сетевом пространстве и потому не тождественны руинам дворца, даже если идентичны им «в материале». Точно так же руины крепости не тождественны декорациям руин крепости, построенным специально для съемок исторического фильма.

    Эта же логика применима и к городам. Москва, конечно, имеет свои географические границы, но «живет» она не в них. Ее границы в сетевом пространстве определяются ее отношениями с другими городами и «внешними» ей объектами. Глобальные города больше связаны друг с другом, чем с остальными городами своих стран. Отсюда эффект экстернализации границ: то, что делает Москву Москвой, находится не «внутри» нее, не в ее физических границах. Внешние отношения оказываются важнее внутренних. Москва в этом смысле не город, а мета-город. Она как бы живет двойной жизнью: жизнью обычного территориального образования и жизнью узла отношений, выходящих далеко за ее территориальные границы. Условно говоря, Москва создается не там, где находится.

    Все три аргумента – Лефевра, Хайдеггера и Ло – приводят нас к идее нового типа отчуждения. Отчуждения от того места, в котором вы находитесь как физическое существо, и в котором проводите большую часть своей жизни.

    Например, более 60% людей, постоянно проживающих в Москве, не чувствуют себя москвичами. Для описания Москвы они используют метафору «город-офис». Мы здесь скорее работаем, чем живем. Даже коренные москвичи оказываются в положении гастарбайтеров, если не чувствуют себя в родном городе как дома. Мы проводим по 3 часа в дороге, по 2 часа в переговорах по скайпу и телефону, по 3 часа в переписке. Можно посчитать субъективную удовлетворенность от заработанных здесь денег, включить в формулу возможность потратить эти деньги с пользой и удовольствием (не выезжая за МКАД) и узнать, чему равен «московский рубль». Примерно 0,7 «санкт-петербургского рубля». Нужно ли объяснять растущую популярность дауншифтинга как образа жизни? И отсюда вытекает очень сложная, но важная для Москвы задача: как сделать Москву местом? Как сделать так, чтобы этот центральный офис страны – офис офисов – снова воспринимался людьми как город? Это задача ре-локализации мета-города.

    Спасибо.

    Борис Долгин: Спасибо большое. Я очень рад, что к нам присоединился еще один участник дискуссии – Сергей Кузнецов – главный архитектор Москвы. Наш французский гость говорил о том, как вписываются города в процесс глобализации, как меняются границы города, как урбанизируется негородское пространство и деурбанизируется город. И как возникают какие-то новые проблемы в связи с этим, с чем приходится сталкиваться. Собственно, выступление Виктора вы слышали по большей части оно было о том, как проблематика города, меняющихся функций города, меняющихся задач, которые стоят при проектировании города, приведет к такой точке зрения. Как вы видите те феномены, о которых Виктор говорил применительно к Москве? Понятно, что вы знаете и международный опыт, но, естественно, надеюсь, Москва будет в центре ваших размышлений.

    Сергей Кузнецов: Добрый вечер всем,  здравствуйте. Ну что можно сказать по этому поводу? Конечно, на примере Москвы можно посмотреть то, как меняются в зависимости от течения жизни экономический и социальный облик города, ритм и стиль жизни, как меняются заложенные в Генплане, может, не утопические, но и не всегда воплощенные планы, которые были  в городе, увидеть, что работает и что не работает. Простой пример: понаблюдать за людьми в ситуации лет 20-25 назад и сравнить их с сегодняшними. Я могу оперировать этими воспоминаниями, хотя я тогда был еще весьма молодой человек.

    Например, что изменилось не в лучшую сторону – это децентрализация Москвы. В Генплане 1970-го года присутствовал очень разумный подход: доступность в городе функций для использования, не вызывающая маятниковых миграций, в которые мы сегодня погружены. Это значит рабочие места, культурное пространство, досуг рядом с домом. Понятно, что этот план хорош и не требует никаких доказательств: лучше, когда рядом можно получить сервисы, достаточные для жизни – это все хорошо, это то, к чему в идеале каждый город сегодня хотел бы прийти, или в нашем случае – в случае Москвы – вернуться.

    Промзоны, которые были разбросаны по округам, раньше заполняли собой потребность в рабочих местах – это был вызов того времени. Но ситуация такова, что промышленность уходит из городов – и не только из Москвы, а вообще из городов. Но раньше всего ушла из Москвы. И образуются городские линзы, не заполненные рабочими местами, и мы получаем транспортный коллапс. Не потому, что у нас концентрация населения очень высокая – она такая же, как в других мегаполисах и городах. А потому, что заложенный генпланом функционал перестал работать. И как это мне видится сегодня с новой позиции – наша деятельность по поводу нового генерального плана города должна сводиться к тому, чтобы эти пустые линзы упразднить. Мы должны не просто корректировать город, а в первую очередь взять за основу те принципы из старого, 70-х годов, Генплана – если не брать пока новые территории, и понять, почему он работал. И сравнить с тем, что сложилось к сегодняшнему дню. Это довольно легко, честно говоря. И попробовать, не выкидывая вместе с водой ребенка, вернуться обратно и «отремонтировать» нынешний дисбаланс. Так мне это видится.

    Плюс у нас сегодня есть, можно сказать, некоторый подарок, некоторая нагрузка и обременение – это новые территории, которые действительно могут очень разными способами развивать город. Мне очевидно только одно: в сегодняшних изменяющихся реалиях создать Генплан, который можно было бы реализовать от и до, просто невозможно. Вчера выставка открылась – «Историки о Генплане Москвы». И можно посмотреть,  как это происходило. Видно, что кроме Генплана 1935 года, который еще при Сталине во многих частях был воплощен, больше ни один нарисованный план реализован не был. И сегодня, как мне видится, задача по планированию развития города в значительной степени должна сводиться к реакции на изменяющуюся экономическую, социальную, политическую ситуацию, а также автомобилизацию города.

    То есть этот документ должен быть не столько набором планов, сколько набором, может быть, даже просто текстов, которые описывают, каким образом мы заполняем возникающие пустоты, как и чем их нужно заполнить. Что мы на них должны создавать для баланса большого городского механизма, чтобы он работал лучше, и вернуть себе ту функцию, которая была им утрачена, устранить некий дисбаланс, когда что-то как-то работает, но не оптимально.

    Борис Долгин: Я правильно понял, что генеральный план для вас — это не столько набор конкретных решений по уже существующим проблемам, сколько наборпринципов, которые могут применяться по мере того, как известные и понятные проблемы будут реализовываться на том  или ином участке города?

    Сергей Кузнецов: Совершенно верно. Это, во-первых. Набор базы для анализа, смоделированная ситуация развития города, причем максимально в электронном виде. Есть программы, которые все это делают. Это база для принятия решений, модель, которая может моделировать развитие. И, во-вторых, это правила, алгоритм выстраивания модели новой ситуации. В какой плоскости надо заложить определенное количество принципов транспортных, инженерных, какой баланс функций они должны соблюдать. Должны быть рабочие места, культурная функция, жилая функция, может быть, временное что-то. По большому счету, этот новый Генплан должен стать правилом, «мануалом» по пользованию города, а не схемой, как это должно выглядеть.

    Борис Долгин: А вот то, о чем говорили и Оливье, и Виктор, – Москва не только как физический город, но и как метафизический город? Москва не только как город для тех, кто здесь  живет, а Москва как глобальный город – насколько это влияет? Насколько это меняет подходы? Насколько тут вообще есть специфика для городов — вот этих самых мировых глобальных по сравнению с городами как бы локальными?

    Сергей Кузнецов: У меня на эту тему есть такое видение, как то, что наш офис делал для Биеннале 2010 года – она была, в общем-то, на эту тему. По мотивам именно взгляда на Москву как на глобальный город  – при том, что, в принципе, по моим ощущениям, глобальным городом быть не надо. От этого окружения глобального города нехорошо, потому что оно слишком тяготит, и очень большой центр притяжения. Это на самом деле нехорошо, потому что очень тесно и дискомфортно – и к чему тогда глобальность? Здесь собрано все, что интересно не только городам, но и огромному количеству окружающих, проживающих рядом – и не просто интересно, а жизненно необходимо.

    Например, возможность выехать из Москвы в огромное количество точек земного шара из России. И невозможность это сделать из той же Казани или Краснодара, хотя у них успешные городские логистики. Или, например, такие города, как Кострома или Нижний Новгород. Сегодня эта невозможность осуществлять функции нормальной жизни больших городов вне Москвы и является для столицы проблемой. Я считаю, что в глобальности города большой набор минусов, хотя есть и плюсы, потому что мы получаем инвестиции. Но отношение качества жизни к стоимости жизни здесь такое именно благодаря этой безмерной глобализации Москвы.

    Борис Долгин: Спасибо. Изменение принципиальной ситуации: изменение понятия городского с изменением качества среды вокруг городов, с расширением городов и расширением агломераций – стоит вопрос о том, собственно, как должна выглядеть сегодня логическая оппозиция? Город и… что должно быть с другой стороны — село? Наверное, нет. А вот что там и чем оно характеризуется? Или, может, там не два, а три, четыре члена оппозиции? Как должно выглядеть рассмотрение поселения с этой точки зрения? Не на совсем мелком уровне, а в том, что касается сущности, принципов жизни. По каким основаниям это можно определить и т.д. И действительно ли значимо наличие коров на улицах Сан Пауло? Или — как покойный Вячеслав Леонидович Глазычев говорил о развитии города: базовая специфика города — разнообразие внутри города? Что для вас характерная черта города и что ему противопоставлено?

    Сергей Кузнецов: Во-первых, следует уточнить, о каком удалении от Москвы идет речь, потому что в зависимости от удаленности от столицы мы проходим пояса типов поселений разного рода и размерности, прежде чем перейти к другому городу. Сегодня у нас в России колоссальное расстояние между большими городами. Просто это вакуум, когда до ближайшего крупного города, например, от Москвы до Петербурга 800 км.

    Борис Долгин: Регионалисты говорят о постепенном смыкании  агломераций Московской и Петербургской.

    Сергей Кузнецов: Да, сегодня есть развитость, да, считается, что весь мир должен быть агломерациями, потому что сельское хозяйство уже в таком количестве работников не нуждается. Я считаю, что это точка зрения неоднозначная и неочевидная. Надо в этих маленьких городах оставаться. Одно дело – то, что радует глаз, другое – то, что возникаетв ощущениях. Я люблю Европу. В Европе между даже не очень большими и средними городами очень много разных городков совсем небольших, которые на самом деле позитивно влияют на многие вещи в крупном городе. Это создает режим выходного дня, что позволяет экономить всей стране в выходные не спать, не опускаться, а тоже работать. Вокруг Москвы много городов, которые могут заполнить эту экономическую нишу выходного дня – например, с точки зрения культурного времяпрепровождения, и там есть, что посмотреть. Недавно был в Ростове – но сказать, что туда люди из Москвы едут в качестве туристов и готовы там потратить деньги, невозможно. Это только для энтузиастов-экстремалов, потому что ни инфраструктуры, ни каких-либо других сервисов там не существует, и таких городов очень много.

    И мне образ большой Европы симпатичен: может быть, окружение большого города должно давать некие возможности провести время в приятном, заметно более тихом месте, чем Москва, с хорошим культурным, гастрономическим, лечебным «наполнением», какими угодно еще событиями, которые в большом городе получить не так удобно, как на периферии. Для меня это диалог – если Москва свою агломерацию в радиусе 800 км выстроит, и она появится, то я считаю, это будет здорово и хорошо.

    Оливье Монжен: Мне хотелось бы сказать, исходя из того, что сказал господин архитектор. Я считал, что маленький европейский город во Флоренции – это был город, который надо было охранять. То, что сейчас реально происходит, – это город-государство – это не ностальгия, это невозможность, это ощущение невозможности, потому что городское развитие Бразилии, Китая происходит так быстро – я не знаю, каким образом эта модель стала невозможной? Что вы сделали? Это может быть такой тип урбанизации не как в Европе, это не Макиавелли: что он делает? Первое, когда мы европейцы, и мы пользуемся автомобилями, то можно сказать анекдот. Один человек со своей семьей летел работать на заводы Пежо, потому что во Франции релокализация предприятия. Французы ездят за границу для того, чтобы строить свои автомобили. Года два года назад я был в Шанхае на Всемирной выставке, и  китайцы там говорили так: «Хватит вам загрязнять нас своими машинами! Предвидьте будущее, будьте разумны, чтобы мы все могли выжить!»

    Нужно это же сказать московским руководителям: что вы делаете с машинами?! Я уже 4 года здесь не был, но автомобилей стало больше, и я не хочу запрещать кому-то  в среднем классе иметь машину! По какому праву? Я европеец. И мы говорим китайцам: успокойте ваши автомобили, я могу вам дать цифры, это все просто, пользуйтесь электромобилями. И я понимаю. Но во французском павильоне первое, что я видел: «Покупайте Пежо!» — на втором этаже: «Покупайте Рено!» — на третьем этаже… Наша модель роста в том, чтобы вы покупали наши автомобили. Вы понимаете, проблемы тут дифференциальные. Дифференциал скорости. У нас были, конечно, урбанизации – европейская урбанизация, которая во Флоренции приводится как в качестве примера.

    В Париже много возможностей. Мы благодаря экологам ограничили какие-то участки решения. Большой Париж — это уже другая тема. Но проблема, которая стоит перед нами, — это некая такая устойчивость городская. По какому праву мы можем говорить китайцам и бразильцам: ладно вам, не надо пользоваться машинами?

    Во Франции должна выйти книга о лесе. Это центральная тема сегодня. Леса Амазонии – я думаю, что для вас вопрос леса — это то, что когда вы приезжаете сюда, вы видите деревья. Лес – это много деревьев. Почему устроителю города нужно задумываться о лесе? Потому что в XVIII веке в Европе было полно споров между экономистами, которые занимаются не только биржей. Сколько потребуется времени, чтобы посадить лес? Лес — это 20, 30 лет. Мы говорим об устойчивом развитии, устойчивых проектах, продолжительность проектов – вот что. Это позволит сделать ответ доказуемым, состоятельным, потому что европейский ответ недостаточен. Потому что сегодня, когда вы гуляете по Бразилии и по Китаю, вы видите, что там есть нечто, что нельзя отстаивать, что там жить нельзя, невозможно жить. И вот в чем проблема. Сам вопрос о жизни — как о существовании, антропологический.

    Нам нужно вернуться к каким-то правилам проживания, общежития, нельзя жить где угодно и как угодно. Это касается всех, и всех тех, кто собрались – мы живем в приличных условиях, но сегодня не будем врать друг другу. Большинство населения урбанизировано, и люди живут в невыносимых условиях. Неформальное проживание в масштабах всего мира. Я не говорю о всяких программах – 60% урбанизации — это неформальная урбанизация. И это не беда. Неформальность — это градостроительство без правил. Это вопросы очень трудные и серьезные, вопросы коллективного размышления. И нельзя сказать, что они не связаны. Это разрыв между Европой и ритмами городскими,  я говорю о Москве и о России. Это полное несовпадение, это огромные проблемы: китайцы не случайно, не зря навязали городское удостоверение городского жителя. Они должны контролировать рост городского населения. А почему их вокзалы — это 4-этажные аэропорты? Это места для отбора, селекции населения. Это фактически люки и клапаны безопасности.

    Можно ли переосмыслить публичное пространство? Еще один момент – вы говорили о публичном пространстве. Можно завоевать то, что всегда городское пространство — это улицы, которые занимают машины сегодня во всем мире.  И вопрос — как этопревратить в улицу — актуален даже в Европе – мы потеряли это понятие. Публичное пространство всегда начинается с улицы. Даже если убрать улицу — например, в Бразилии есть, в модели Корбюзье на Выставке вы увидите это – автомобиль организует мобильность населения, в городе, например, это 8-полосный проспект, и там бордюра нет, тротуара нет, нет порога. Поэтому Бразилия — этот город можно критиковать по плану – жители его себе присвоили. Это уже вопрос жителя. Есть пространство, которое неприятное, но которое можно опять же освоить.

    И мы открыли этот спор, потому что проблема не только в хорошей архитектуре, а в тех, кто создает прекрасные машины. И это только один из фрагментов. Иногда город уже состоит из кусков, и нам нужны пространства, которые бы давали возможность существования публичного пространства, и проблема эта действительно такова: каковы городские практики, которые позволяют реализовывать то или иное пространство? Город пишется ногами. Вы идете – вы писатель, вы оставляете следы — как и писатель. Сейчас очень трудно быть таким писателем. В Москве это очень трудно. Потому что есть масса городов, где это просто невозможно. И как мы пишем повесть города? Нужно вернуться и вновь поставить этот вопрос, потому что я считаю, что вот этот спор — воображаемое. Либо воображаемое, которое могут вернуть себе жители города.

    Есть прекрасное исследование про африканский город Киншасу – очень тяжелый город, идет война, у людей нет крыши – я не говорю, что это хорошо —  им негде жить, но этот город — постоянный театр. Где люди рассказывают — я не говорю, что это хорошо, нам всем нужна крыша над головой. Но я возвращаюсь к европейскому городу – это театр, комедианты – это городские жители. Все представители итальянского театра масс — это городские жители, и нужно напомнить, что город – это театр и публичное пространство. Это тело, которое развивается. И это вопрос Баумана, и публичное пространство наших городов, которые перестали быть городами – нужно, возможно, опять их освоить. Потому что города конкурируют, как предприятия. Можно ли выйти из такого видения города: город как рынок, и выйти с конкуренцией между городами? И это настоящий вопрос. Вы, горожане, можете ли вы присвоить свой город?

    Я не говорю о булгаковской Москве, но у нас есть какие-то средства для того, чтобы вернуть себе город. Это возможно, но не нужно упускать такую возможность. Город все-таки — воображаемое государство. Для меня важна книга Итало Кальвино «Незримые города». Что такое «Незримые города»? это рассказ путешественника, который уехал из Италии, приехал на Восток, и он прошел много городов, но видит, что все города, через которые он проезжает, – это  некая модель современной ему Венеции. Все города — и нужно сохранить это городское воображаемое от воображаемого Дубая, который хотят нам навязать. Это entertainment, картина, это город-рынок. Предмет этой дискуссии – вернуть себе этот воображаемый город.

    Может быть, где-то это совсем невозможно. Но в других городах это трудно, но именно там происходит. И, может быть, на Западе хорошо, когда вы видите шоссе, – и легко сказать, что это красиво. Но я думаю, что мы живем в очень важный момент, рубежный, когда нужно дать ответ на вопрос: противопоставить европейский город городам глобальным, жуткой кошмарной глобализации – и не будем обманываться, во Франции маленькие города, и метрополии теряют население, люди уезжают из этих городов. Они пытаются найти кусочек чистой природы, тихую деревню. Наступает обязательно момент, когда люди хотят уехать из города, надо вернуть имидж города, не только как понимался город во время греков – концепция опор…

    Китайцы имеют свои концепции и теории относительно городов, арабы имели. Я говорил о чистом городе и нечистом городе – борьба между Иерусалимом и Вавилоном. Теперь есть унификация. В Европе все меньше административных границ, но все больше стен. И стены показывают эти ограничительные и сепарационные линии. И в эпоху глобализации – Китай не хочет, чтобы бедные китайцы приезжали жить в города, и для этого строятся эти стены.

    Борис Долгин: Спасибо большое. Итало Кальвино во мнгом тоже переведен на русский язык. В том числе – «Незримые города». И еще одно маленькое примечание: конечно, китайское правительство «стены» городов строит, но они не для того, чтобы туда не проникали негорожане, а для того, чтобы они там не оседали надолго и навсегда. Потому что все-таки большая, значительная часть работающих в городе — это жители деревни, просто не имеющие должных прав. Приезжаюn в города не за социальной защитой, которой они в деревнях действительно не имеют, а за работой, которой они в деревнях тоже не имеют. Они рады бы остаться в городе, чтобы получить социальную защиту, но надеяться на это могут только редкие счастливчики. А когда они приезжают хотя бы на считанные годы, они хотя бы получают работу и могут кормить семьи, которые живут в сельской местности. Хотя мы знаем, что промышленность туда уже тоже идет активно. Мы знаем, что у побережья рабочая сила стоит все больше, а дальше, на Восток, ее стоимость еще вполне конкурентоспосбна.

    Виктор Вахштайн: Оппозиция «город / деревня», «город / село» – ключевая оппозиция конца XIX века, социология во многом возникает как реакция на процессы урбанизации и связанные с ними проблемы – рост отчуждения, анонимизация социальной жизни, всепроникающая рационализация мира. Собственно, нет ни одного классика социологии, который бы не отнесся как-то к этой проблеме. Зиммель пишет о городской повседневности, Вебер – об эволюции города, Теннис – о сломе традиционного уклада жизни и переходе от общины к обществу. Урбанизация начала ХХ века, переход от не-городского к городскому способу социального существования – вот первый (для социологии) значимый переход.

    Переход, с которым мы сталкиваемся в начале ХХI века, – принципиально иное явление. Сегодня мы говорим о городах с легкой ностальгией, пытаемся определить, что же такое современная городская культура, работаем над ре-локализацией городских сообществ, над тем, чтобы город снова стал местом. Мы сталкиваемся сгиперурбанизацией – ситуацией, в которой города перерастают свои собственные пределы и перестают быть собственно городами, связанными, внутренне упорядоченными пространствами. Гиперурбанизация оборачивается для нас утратой связи с городом как местом идентичности, а для города – утратой значимых центров и внятных границ. Если ответить на Борин вопрос языком социальной топологии: сегодня базовая оппозиция – это оппозиция «город / агломерация» или «город / мета-город».

    Впрочем, здесь мы выходим на более сложную тему. Что делает город городом? Например, что делает греческий полис полисом? Конкретное место – Агора. Это то самое публичное пространство, где люди могут увидеть друг друга. Агора – это «точка сборки» греческого полиса. Что делает средневековый европейский город городом? Сложная система отношений между собором, городской площадью, замком и городской стеной. (Но не университетом; университет изначально не входит в систему устойчивых отношений, формирующих город, он исходно – мета-городское образование.) Что делает городом Петербург? Невский проспект? Эрмитаж? Дворцовая площадь? Набережная Невы? Мосты? Финский залив и близость границы? Мы можем выделить ядро устойчивых отношений, формирующих Петербург. Устойчивые отношения изменяются крайне медленно – пока они сохраняются, Питер остается Питером. Часть узлов расположена в территориальных границах объекта, часть – за этими пределами. Что делает Москву Москвой? Шереметьево, Домодедово и Внуково? Регулярные рейсы в Лондон? Пробки на Ленинградском шоссе? Красная площадь? (Кстати, если мы выясняем, что люди, живущие в Москве более трех лет, избегают ходить по Красной площади и ищут «пути обхода», если она оказывается у них на пути, является ли Красная площадь все еще Москвой? Или это туристический анклав в центре столицы? Открытый вопрос).

    Отсюда еще одна возникающая здесь проблема – отсутствие публичных пространств. Публичные пространства – суть внутренние узлы отношений, делающих город городом. Собственно, Агора – это внутренняя репрезентация полиса, «точка сборки» полисного сообщества, место, где город явлен самому себе. Город без публичных мест обречен оставаться городом-офисом. У Москвы давние счеты с публичными пространствами: достаточно вспомнить, как архитекторам была «заказана» Манежная площадь – нужно было устранить потенциально опасное место скопления и мобилизации людей прямо у стен Кремля. (Как показали события двухлетней давности – можно уничтожить площадь, превратив ее в крышу мегамолла, но даже это не исключает возможность спонтанной мобилизации.) Неудивительно, что в такой ситуации функции публичных пространств берут на себя торговые центры.

    То, что сегодня может быть выделено как узлы отношений, формирующих Москву, практически не находятся в самой Москве. Возможно, мой тезис прозвучит излишне радикально, но сегодня отношение «Лондон – Москва» скорее является элементом «ядра устойчивых отношений» нашей столицы, чем отношение «Москва – Владивосток» или «Красная площадь – Государственная Дума». Условно, разница между Петербургом и Москвой – это разница между городом и метагородом.

    Борис Долгин: А где живут все остальные? Есть ли третий член оппозиции?

    Виктор Вахштайн: Если бы он был, это была бы оппозиция.

    Борис Долгин: Мы не пользуемся здесь законом исключенного третьего.

    Виктор Вахштайн: Пользуемся, конечно. Потому что мыслим теоретическими различениями. Предназначение таких различений – различать (кстати, «город» и «деревня» – это тоже сконструированная теоретическая оппозиция).

    Борис Долгин: Я думаю, что мы будем собирать вопросы, а потом устроим ответы, если наши участники не возражают. Я пока начну с еще одного вопроса. Не претендую на то, чтобы ответ был сейчас, но, может, это чему-нибудь поможет.  Когда мы говорим о доступности, значимости города, мне вспоминается еще одна такая история, опять-таки у нас упоминался саммит АТЭС. Многие говорят, что центр мира перемещается к Азиатско-Тихоокеанскому региону, о том, что России надо обратить внимание на побережье тихоокеанское. И то, о чем говорили, — о телекоммуникациях, которые могут быть замечательно доступными и там. И сфера услуг может возникнуть там ничуть не хуже.

    Но у нас есть некоторое противоречие между транспортом традиционным, хоть и морским, и транспортом новым – телекоммуникациями. Каким образом города — а может, и не города — в этом глобализирующемся мире могут преодолеть это противоречие между доступностью новой и доступностью старой? От того, что человек может сидеть на российском побережье Тихого океана и ничуть не меньше, чем в Москве, быть в курсе всех последних событий, он не приобретает продукты и товары, которые доступны человеку в Москве, точнее — не приобретает за ту же самую цену. Там рубль может оказаться еще дешевле. Как быть с разными типами доступности? Это первый вопрос из ряда тех, которые, я надеюсь, вы запомните и запишете.

    Григорий Чудновский. Вопрос к Оливье. Как у вас именуются жители Парижа? Парижане? Или все-таки жители, проживающие в Париже? А также вопрос, а как у вас именуются жители страны – французы или еще как-то? И как вы отнесетесь к тому, что сказал Виктор, что значительная часть москвичей не чувствует себя москвичами, с точки зрения француза. И, наконец, как вы относитесь к тому, что в России есть конституция, но при этом себя русскими считает большинство людей, и не желают называть себя россиянами с точки зрения урбанизации. Я объясню, если вы мне дадите не лаконично, а так. А так я как могу, так и высказываю, иначе вопрос не получается. Спасибо.

    Анна Можайник, Центрально-европейский университет, Будапешт, у меня два вопроса к Виктору. Метагорода – как вам кажется, как Москва здесь выглядит на фоне других global cities? И есть ли какая-то разница в этом отсутствии привязанности к месту? Это такая особенность Москвы или всех метагородов? И второй вопрос по neighborhood feeling – меня саму этот вопрос очень интересует, и я хотела спросить, как вам кажется, как районы и микрорайоны в Москве выполняют функцию neighborhood, потому что мне кажется, что в некоторых случаях, когда инфраструктура достаточно хорошо развита, то можно говорить о том, что появляется такое чувство.

    Игорь. Вопрос к Оливье. В самом начале своего выступления он сказал, что план Большой Париж провалился. Я бы хотела уточнения.

    Юрий Пахомов. К Виктору точно. Прозвучала такая мысль, что города меняются и многое теряют, и есть задача вернуть это. Но в какой мере это – может, человек меняется, и то, что теряют наши предки, мы уже не можем вернуть, потому что мы другие?

    Борис Долгин: А может, и не хотим вернуть?

    Ксения Луценко. Вопрос к Виктору. Я хотела узнать: в лекции вы сказали, что понятия дальность и близость исчезают, границы города распадаются в процессе глобализации, и все внутри интегрируется. Мне бы хотелось узнать, как в этом меняющемся пространстве продолжает существовать и существует ли вообще воображаемое сообщество, написанное Андерсеном?

    Вопрос из зала: У меня вопрос к господину Монжену: централизация парижская от Средних веков и старого режима связана с укреплением капитала, эта тенденции сохраняется, что — капитал является такой движущей силой? Или Париж теряет роль финансовой столицы, центра капитала французского?

    Сергей Митрофанов. Я не получил ответ на такой вопрос: с точки зрения истории и философии, что должно по идее произойти с городами? Они должны раствориться в пространстве – или, наоборот, как черные дыры, замкнуть на себе всю экономику стран? И в связи с этим такой вопрос…

    Борис Долгин: А это не одно и то же?

    Сергей Митрофанов: Не знаю. Черные дыры, наоборот, все пространство притянут к себе; как в Китае, будет агломерация. Но хорошо. Вопрос: с точки зрения экономики города себя оправдывают и окупают? Потому что жители России не любят городов, они считают, что экономическая отдача от городов не адекватна потреблению, которое происходит в городах.

    Борис Долгин: Это нужно сказать, что жители России не случайно не любят москвичей.

    Петрашкова Наталья, Соцфак МГУ. Я хотела бы задать такой вопрос: в основном, говорили о таких вещах, как близость, удобство города, но не сказали об эстетической части. Насколько я знаю, в том же Париже есть эстетический кодекс. И насколько новая архитектура должна соответствовать общему виду. Возможно, вопрос был больше к главному архитектору, но, возможно, вы также можете на него ответить. И второй вопрос: мне интересно, было ли проведено какое-то исследование по поводу ассоциаций в Москве, поскольку вы привели такие моменты, как связные точки, аэропорты, вокзалы… С чем это было связано? Я все-таки считаю, что в Москве еще есть и другие отправные пути. И просто интересно, это мнение большинства или это просто экспертная оценка?

    Борис Долгин: То есть, иными словами, какой метод определения? На что можно было опереться, что можно поставить на эту точку зрения?

    Вопросиз зала: Я хотела бы задать вопрос Оливье, можно ли отличать города приятной жизни, где приятно жить, и есть ли какие-то объективные критерии, которые зависят от наших предпочтений? То есть города, где можно жить и где жить нельзя.

    Алексей Титков, к оставшемуся российскому представителю. Как раз Виктор говорил с некоторой печалью о сложности исследований между Москвой  и Лондоном, что нет подходящих терминов.

    Стас Кабаев, у меня вопрос: насколько смысл города и его сегодняшнее бытие и существование зависит от того, потеряло ли оно его изначальную историческую функцию? Ну например, Венеция как крупный торговый город. Или Петербург изначально столица.

    Борис Долгин: Простите, а в вашем вопросе слово «смысл» вообще что означает?

    Стас: Ну, вот сейчас восприятие города горожанами и основной частью городской среды таково, что они считают себя частью чего-то такого особенного.

    Борис Долгин: Зависит ли оно от изменений функций?

    Стас: Да, которые изначально закладывались.

    Юрий Пахомов. Вопрос хотел задать Виктору. Что делает то публичное пространство, которое уничтожает другое публичное пространство? Где порог этого? потому что те, кто покушаются на Манежную площадь, и большое количество сейчас начинает процветать танцевальных тусовок на площадках в парках – это однопорядковые вещи?

    Оливье Монжен: Вы знаете, очень трудно и много. Я вижу, москвичи не утратили остроты ума, и это производит сильное впечатление. Но я хотел бы все-таки сказать, что в вопросе о пространстве есть вопрос о приведении в движение – вы входите внутрь и выходите в пространстве – надежда! Это возможность двигаться, это помимо комфортности проживания. Это некая идея о будущем. И помимо этого пространство очень важно. Об этом уже говорили, это антропологический вопрос. Это основной вопрос, что я замкнут. Это хорошо для богатого, кто живет в своем мире для богатых, и также — для жителя города. В Колумбии, например, — я не думаю, что это правильное решение, — они сделали такую кабельную дорогу, что-то типа фуникулера, которая разомкнула город.

    Возможность разомкнуться — это первое. И что касается вопроса – не только аэропорты и вокзалы — связь, точки связи – это места, где циркулируют люди. И это не только дороги. Хотя это тоже очень важно. Глобальная урбанизация – порты, аэропорты, вокзалы – это гиперурбанисты, которые создают гипо – то, что ниже. Раньше гипо это был автомобиль, сейчас  урбанисты, которые ничего не имеют общего с движением, с мотором, с двигателем. И гипер – это, может быть, не самый быстрый путь. Самое важное — это корабль, который сегодня организует пути маршрута глобализации. И России здесь трудно – так же, как и Европе, кстати. Смотреть на дороги в Средиземном море, которые огибают Арабский полуостров, – это сколько портов! Там же огромный порт, который финансирует Эмираты. И другойгипоурбанизм вокруг автомобиля – как у нас, так и у вас.

    Главное – средство связи — это не только средство циркуляции промышленности. Это другие пространства. Есть университет, больница, есть другие организации культурного какого-то свойства. Это подземные связи. Город в Средние века в Европе создавали монахи, которые учреждали университеты, и купцы, которые сейчас в Париже, – мы изучали. Мы государственный университет, а университет — это тоже уже часть города. Изначально городу нужен был университет, и тут нужно заниматься студентами: это жители города, которые являются носителями городской жизни, – не только купцы и торговцы создают город, но и студенты – вот что я хотел сказать. По Парижу много вопросов было задано. Но есть какие-то связи с Москвой, потому что Париж — это централизованный город, который несет на себе странную роль государства.

    Историк Фернан Бродель различал городские режимы — как в Италии, например. И городские режимы государства. Государство не любит город. Вот парадокс – нигде государство не интересовалось городами, они хотели только захватить город. А сейчас глобализация – очень интересно, что бывает государства очень слабые. Но города, которые становятся городами-государствами, трансформируют городское пространство, это видно.

    Из самых интересных успешных городов сегодня – не буду вдаваться в детали – но нужно посмотреть город между государством, которое существует как ущербное демократическое государство. Сейчас они переживают не лучший период, а город — просто фактор демократизации Бразилии. Он, город, ничем не занимался – политической реформы нет, там кумовство и коррупция, у них плохой образ, и он не проводил реформы, он работал с городской демократией и социальной демократией. И, что мне интересно, что многие места в мире – политическая демократия не лучше – плохо себя чувствуют.

    Вы знаете, что это очень важные события. Париж – централизованный город, город-государство, столица, проблемы Большого Парижа – они должны отвечать на эти проблемы, отвечать на вопрос такой страны, как Франция, которая как бы сильное государство. Государство становится слабее, но хочет остаться со столицей. И из-за этого — очень серьезные проблемы. Я хочу напомнить, что то, что мы называемурбанизм, появилось во время промышленной революции в Барселоне, которая тоже в плохом состоянии. Что такое было урбанизм? Это консолидация рисков, это делить услуги и риски – обобществление рисков и городских преимуществ – сделать возможным проживание неким общим пространством. После этого – почему хорошо будет жить? Каждый создает свой город. Это то, что мы говорили о воображаемом.  Если вы не экспроприируете свой город, то даже богатые будут замкнуты в себе, замкнуты в своей жизни.

    Глобальная сеть – это люди, которые живут в гиперурбанизме аэропортов и отелей. И это  совершенно глобализация. И права Большого Парижа – заставить задать многие вопросы. Вопросы света, например. Блокировка здесь несет политический характер. Сейчас нужно об этом говорить,  и это очень обсуждаемая тема во Франции. С новым президентом нужно проводить какие-то территориальные реформы. Вы видите, что все с самого начала – вопрос ментальной репрезентации, политической репрезентации… Городская среда, городской мир – нужно реконфигурировать территорию. И это касается и Франции, и Бразилии, и Китая, и вас. Если нет политических реформ, то ничего не происходит.  Что такое сейчас Париж? Это блокировка. Государство, которое хочет продолжать держать бразды правления мэрии Парижа, центрального города, 102 кв. км.

    Нужно переосмыслить политически – что такое глобальное, что соответствует — в 100 раз больше. Можно ли поменять направление движения радикально? И вопрос, кто называет себя парижанином? Люди, которые живут в регионе, в городах, или жители из Иль-де-Франса – они считают себя парижанами? Название и имя — это важно – кто считает себя парижанином, а кто жителем Иль-де-Франса. Назвать что-то — это очень важно – дать чему-то имя или название, и вы правы, задавая этот вопрос: кто парижанин?

    И последнее замечание – социологи сейчас, по крайней мере, изучают идеи мультимобильности гражданина. Город – это политический конструкт. Я гражданин, я голосую, я житель в более широком пространстве – там, где обмениваются услугами люди. И другой термин — это пользователь.  Я пользователь аэропорта. То есть пользователь, житель, гражданин – это социологические термины, которые говорят, что нельзя просто говорить о жителе какого-то помещения, какого-то района. Даже если это голосующий житель.

    И сейчас очень много исследований о мобильности людей. Не все живут гипермобильно, это элита глобализации. Но совершенно очевидно, что люди более мобильны по модели, которая близка, скажем, ползучему американскому городу. Город, который меняет место, потому что население двигается – нужно куда-то выезжать. И в предыдущей дискуссии говорили, что в России та же традиция перемены, смены места. Это было интересно учитывать. Не обязательно жить один раз – мы просто играем с воображаемыми преднадеждами. Сейчас глобализация в позитивном смысле приводит нас к тому, что у нас разное воображаемое – в Сан-Пауло и в Париже, и к тому, чтобы люди могли жить в одинаковых городских ритмах. У нас главная ловушка сейчас, что есть только пространство контакта, общения – на самом деле, не только…

    Мэры обожают создавать пешеходные города для богатых. Это обычный сценарий повсюду. Проблема в том, что много градостроителей над этим работают. Между потоками и контактным пространством, пространством, которым перестала быть улица – нужно вернуться к поливалентности ритмов, которые создают городскую жизнь. А городская жизнь – это связано не только с тем местом, в котором я живу. Вы больше ездите, чем другие люди в вашем городе. Вопрос поездок и передвижений — это очень важно, и это вопрос ритма. И именно городского – в  воображаемом городе. Это воображение без пределов и без границ, потому что это нечто, что связано вообще с человечеством. То есть это опять мы возвращаемся к антропологическому вопросу.

    Мы выходим из традиции, мы говорили о дезурбанизации в России. Европа как социальное государство, которое создавалось как государство, и город Корбюзье – вы посмотрите, он презирает улицу, он говорит, что нужно покончить с городом. Есть антигородская традиция. А мы говорим о том, что нужно воссоздавать город. Вот когда мы говорим «воссоздавать город», и вопрос, когда нужно воссоздавать реалистичность, – это центральный вопрос. И антигородская традиция очень сильна. И сопровождается тем фактом, что миллиарды населения хотят переселиться в город — в Бразилии, Китае и Индии. И что делать здесь?

    Борис Долгин: Спасибо. Я должен по традиции сказать, что Бродель тоже во многом переведен на русский язык. В том числе – «Материальная цивилизация, экономика и капитализм XV—XVIII вв.».

    Виктор Вахштайн: Спасибо огромное. Да, я попытаюсь кратко. Оливье говорил действительно об исключительно интересных сюжетах. Надо помнить, что у разных городов разные режимы воспроизводства времени. То, что мы сегодня считаем естественным течением времени, – оно не естественно, это то, как время течет в это время в этом конкретном городе в этом конкретном месте. В духе Лефевра можно было бы сказать, что города производят темпоральность. И понятно, что речь идет не только о малых циклах городской повседневности, но и об историческом времени городов. Есть города, живущие в истории и города, стремящиеся из нее вырваться. Рем Колхас в одной из своих лекций нападает на европейскую политику охраны исторических памятников – «политику сохранения», которая на практике обращается в политику архивирования и консервации. Это логика темпоральности исторического города – города, стремящегося занять место в истории, идентифицирующего себя через великие исторические события, стремящегося удержать в своем пространстве фрагмент (исторического) времени. И напротив, есть города, непрерывно себя переписывающие с тем, чтобы вырваться из течения исторического времени, стать вневременными городами. Таковы, например, города-утопии, каждый из которых стремится стать «последним городом», неподвластным времени. Эта метафора принадлежит Джону Уинтропу – замечательному проповеднику, химику, оратору, который возглавил в 1630 году путешествие на корабле Арабела и с группой последовавших за ним пуритан устремился к тому, что сегодня называется штатом Массачусетс. Как только на горизонте показался холмистый берег американского континента, он произнес проповедь, которая до сих пор является мощным источником американского воображения. Проповедь называется «Образец христианского милосердия», но я бы ее свел к одной метафоре — собрав на палубе тех, с кем он собирался в путешествие, он сказал: «И будем подобны граду на холме, и взоры всех народов будут устремлены на нас». Град на холме, сияющий град на холме – это последний город, город городов, центр мира. Неважно, куда мы сами смотрим со своего холма, главное, что на нас смотрят все. Это центр мира, Земли, это последний, никак в исторический процесс не вписанный последний город. На эту позицию претендовали в разные исторические эпохи Иерусалим, Рим, Константинополь и, конечно, «третий Рим».

    Теперь к вопросам. Вопрос коллеги из Центрального европейского университета – Москва на фоне других мета-городов – это эмпирический вопрос, и мы пытаемся на него ответить, делая большие кросс-культурные исследования. Но в данном случае между Москвой и Парижем или Будапештом гораздо меньше различий, чем может показаться на первый взгляд. Тем, кто учился некоторое время в Центральном европейском университете, особенно это понятно, когда вы едете из общаги в Керепеши на учебу в прекрасный европейский центр города. То же напряжение между фасадными и резидентальными анклавами.

    Второй вопрос, касающийся инфраструктуры, – это тоже эмпирический вопрос, и мы тоже пытаемся на него ответить в эмпирических же исследованиях. В частности, проанализируем, чем стали локальные клубы, локальные библиотеки и локальные выставочные залы. В процессе гиперурбанизации и соответственно гиперцентрализации Москвы – сохранили ли они за собой хоть какую-то функцию? Что вообще стало с идеей района? Можно ли в Москве использовать это понятие? Мой район – это слоган, написанный на заборе, кажется, он очень мало отношения имеет к реальности и московской повседневности. Каждый раз, переводя на русский язык какую-нибудь из европейских / американских анкет, мы сталкиваемся с проблемой непереводимости – как, например, передать идею «neighborhood»? Насколько в нашей повседневной практике существует деление на «соседства»? И что становится с объектами инфраструктуры, когда одни деления исчезают (к примеру, двор перестает быть центром социальной жизни), а другие – появляются.

    Отвечая на вопрос Юрия, в социологической логике изменение города влечет за собой изменение человека, не наоборот. Такова аксиоматика нашей дисциплины: сначала меняется городская жизнь и только потом – через изменение практик – меняется то, что Вы назвали человеческой природой. Собственно, то, что сегодня мы считаем человеческой природой, есть, продукт истории городов.

    Другой вопрос – о публичном пространстве. Что делает его публичным? Что делает его общественным? (Допустим на минуту, что это синонимы.) Режим доступа? Право собственности? Особое положение в городской среде? В социологической теории есть аксиома – общественным пространство делает некоторая стоящая за ним форма общности. Любое место оказывается ровно в той степени общественным, в какой служит «точкой сборки» некоторого сообщества, его пространством солидарности. Средневековый город «собирается» на рыночной площади, полис – на агоре. Нет сообщества – нет общественного пространства.

    Можем ли мы тогда вообще говорить об общественных пространствах в предельно индивидуализированных современных городах, городах фланеров? Является ли Болотная площадь «апгрейдом» древнегреческой агоры или хотя бы ее слабым подобием? Нет. Однако она может ей стать в тот момент, когда на ней начинает собираться (и с ней себя идентифицировать) некоторая новая социальная общность. Это процесс «обобществления» пространства, его производства в практике солидаризации. Иными словами, общественными пространства не проектируются, они ими становятся.

    Такой подход – основания которого мы можем найти и в классической социологии (у чикагцев), и в неомарксизме (у Анри Лефевра) – предполагает, что сообщество первично. Солидарность, ощущение общности, практика сплочения – все это требует некоторого вместилища, где сообщество могло бы манифестировать самое себя (прежде всего, самому себе же). Уже затем место наделяется значениями, преобразуется в символически маркированное пространство. Однако вначале – бурление солидарности, которое имеет мало общего с миром культурных смыслов, кодов и значений.

    Теперь отвечая на вопрос Ксении, касающийся грани близости, – да, конечно. Я напомню у Бенедикта Андерсена те механизмы, которые делают воображаемым и доступным воображению нацию как сообщество: карта, музей, перепись населения. Это те механизмы, которые позволяют представить далекое близким. То, что позволяет представить диахронное синхронным; так, нация начинает мыслиться как что-то существующее в едином моменте, синхронно данное. Через перепись населения, представление коллективных артефактов в музеях, через нанесение территорий на карту. Социальные феномены, которые раньше невозможно было помыслить как единое целое, существующее одновременно, – взор человеческий не мог их окинуть единым взглядом, для их «осмотра» требовалось слишком много времени – «схлопываются» в единый образ, начинают восприниматься монотетически.

    С этого начинается воображаемое сообщество. А сегодня мы сталкиваемся с прямой противоположной задачей – задачей возвращения длительности и политетичности. У нас и так все сообщества воображаемые: в результате стирания дихотомии «далекое / близкое» не-воображаемым сообществам просто не остается места. Собственно, мета-города как единое целое можно схватить только в воображении. Москва перестает быть воображаемым сообществом только в какие-то критические экстраординарные моменты: взрыв в метро или тотальное отключение электричества заставляет ее снова ощутить себя городом.

    Вопрос Натальи – про городскую эстетику. Честно, я не берусь судить – я не специалист по городской эстетике…

    Огромное спасибо Алексею Тишкову за идею огораживания. Она пересекается с сюжетом, предложенным Оливье – трансформация внешних и внутренних границ города. Если бы я владел французским в достаточной степени, то попробовал бы перевести слово «лимитчик». Оно в каком-то смысле является определяющим для московской идентичности.

    Борис Долгин: Ну да, во всяком случае, вокруг Оливье сидят два москвича, которые родились не в Москве.

    Виктор Вахштайн: Поправка: два человека, не родившихся в Москве, но живущих в ней. Город непрерывно расширяет свои границы в пространстве, потому что в него переселяются люди, воспринимающие свое пребывание в нем как ограниченное во времени. В каком-то смысле, это новое понимание «limits», созданное «лимитчиками». Поэтому «лимитчик» не тождественен «мигранту». Это что-то большее, чем просто миграция.

    Борис Долгин: Почему не миграция? Классическая миграция.

    Виктор Вахштайн: Сравните: лимитчик и мигрант.

    Борис Долгин: Да это одно и то же для разных эпох. Ну, почти одно и то же.

    Виктор Вахштайн: Это более чем семантическое различие. Но к этому спору можно потом вернуться.

    Про смысл города – интересный такой археологический вопрос Стаса. Спрашивать про смысл города – все равно, что спрашивать про смысл смысла. Это скорее правило производства смыслов, чем какой-то однозначный приписанный пространству смысл. Даже города-утопии, проектировавшиеся как обладающие однозначным предпосланным им смыслом, не справляются с этой задачей (как показывает, например, опыт Бразилии). Даже такие города не тождественны своему смыслу. Город не инструментальный объект, он не создан для выполнения каких-то целей. И точно так же он – не произведение искусства, нуждающееся в интерпретации. Город – это то, что само себя непреывно переписывает. И потому об изначальном смысле можно говорить только умозрительно. Мы предпочитаем иметь дело с городами как с антропологическим фактом, данным нам в наблюдении. Есть ли у него свой собственный смысл – этот вопрос постоянно ускользает от ответа на языке нашей науки.

    Спасибо вам за вопросы.

    Оливье Монжен: Ну, если людям интересно,  я хотел бы рассказать о роли кино в градостроительстве. София Коппола, Майкл Манн в Лос-Анджелесе – вы входите в город, и вы из него не выходите. Драйв, видели фильм? Останавливается автомобилист, чемпион, и пытается убежать из города. Для этого нужно иметь помешательство такое на скорости. Главный момент в этой истории – вы любите цитаты, знаете очень много авторов. Не только Европа существует… две главных книги по урбанизации — это «Трактат об архитектуре» Леона-Батиста Альберти XVI века, сейчас это классика – он все сказал. Во-первых, архитектор должен делать солидные, надежные постройки. А не так, чтобы они распадались на части. Надо соблюдать законы физики. И второй момент: необходимо соблюдать условия контекста экологии. Ты работаешь на пользователя. Сейчас архитекторам наплевать на пользователя, на тех, кто будет жить в этих городах, в том, что они проектируют. Вот уехал, ушел архитектор — и я могу спокойно говорить. И последнее – это красота. В этой книге видите все основные правила строительства городов и градостроения. И Альберти направляет: в самом маленьком месте есть город, в каждом маленьком есть большое. Масштаб. Я думаю, что этот трактат переведен на русский.

    Борис Долгин: Переведен, переведен.

    Оливье Монжен: И Томас Мор, его «Утопия». Но это абстрактная утопия. Утопия инженерная, это похоже на картину Ведута. Есть или нет на картине? Утопия — это более сложное понятие, есть книга Франсуа Шоэ «Правила и модель», и там  мы живем с правилом антропологическим, которое архитектор должен соблюдать, но мы одновременно утописты. Мы считаем, что знаем, как другие люди должны жить.

    Борис Долгин: Спасибо большое. Видимо, проблема масштабируема, хотя всегда есть некоторый вопрос о правилах перехода. Спасибо большое всем участникам нашей сегодняшней дискуссии: и тем, кто за столом, и тем, кто ушел, и тем, кто в зале. А также нашим соорганизаторам — Центру Ельцина, Французскому институту и посольству Франции.

  • Глобальный город Сибири

    Председатель Законодательного Собрания Красноярского края, президент Сибирского федерального университета Александр Усс известен как последовательный сторонник новой философии освоения обширных пространств Зауралья. На протяжении пятнадцати лет он публикует научные и публицистические статьи на тему развития Сибири, размышляя о путях новой индустриализации огромной территории с неисчерпаемым сырьевым и производственным потенциалом. На X и XI Красноярских экономических форумах Александр Викторович выступал модератором больших дискуссионных площадок, на которых всесторонне обсуждалась сибирская тематика.

    Государственные решения

    — Александр Викторович, вы еще несколько лет назад говорили о необходимости разворота России в Сибирь, под которой подразумеваете всю территорию России от Уральских гор до Тихого океана. И вот теперь восточный вектор заявлен национальным приоритетом России.

    — Очень хорошо, что есть подвижки в эту сторону. Полагаю, это свидетельствует о выработке соответствующей государственной политики. Восточный вектор подразумевает более тесное сотрудничество России со странами Азиатско-Тихоокеанского региона. Но наладить такое взаимодействие с должной эффективностью без развития Зауралья просто немыслимо. Освоение Сибири неразрывно связано с движением России на Восток. Так было несколько веков назад, во времена походов Ермака. Нечто подобное, только в ином качестве, мы видим и сейчас.

    — Какой вам видится роль Красноярска в новом освоении Сибири?

    — Начну с того, что можно выделить два типа развития городов. Это стихийный рост, обусловленный удачным стечением обстоятельств, и государственное дело, определяющее конкретные задачи и перспективы. Становление городов за Уралом — это практически всегда результат целенаправленной государственной политики.

    Красноярск занимает особое место на карте России. Сегодня он подошел к значимому историческому рубежу. Создание Сибирского федерального университета, решение о проведении универсиады, тезис президента России о возможном переводе в Красноярск некоторых федеральных органов власти и штаб-квартир действующих в регионе компаний — все это звенья одной цепи выверенных государственных решений. Не случайно серьезные политики и представители крупного бизнеса все чаще говорят о логичности переноса российской столицы в Красноярск — если не в политическом, то в экономическом смысле.

    — Как вы считаете, зачем России вкладываться именно в Красноярск, делать его одним из опорных городов нашей страны?

    — В первую очередь это обусловлено уникальностью нашего края, где сосредоточены богатейшие месторождения природных ресурсов планетарного масштаба. Здесь работают крупнейшие российские компании — мировые лидеры в добыче и производстве нефти, цветных металлов и золота, угля и древесины. Многие годы Красноярск уверенно держит планку мощного индустриального центра за Уралом.

    Переход к более эффективному использованию природных кладовых и высокой степени переработки сырья, современное машиностроение для этих отраслей и локализация финансовых результатов деятельности крупных компаний — все это способно придать новый импульс развитию и Красноярска, и Сибири, и всей России.

    При этом у краевой столицы появляется шанс стать так называемым глобальным городом — крупнейшим деловым центром Азии, своеобразным форпостом России для сотрудничества со странами АТР.

    Узлы мировой активности

    — Не слишком ли крутая заявка?

    — Не слишком. Глобальными городами являются не только столицы стран, но и административные центры регионов, культурные и университетские, технологические и производственные центры. Сейчас в этой группе, разбитой на категории, насчитывается 180 городов. Из российских пока только два — Москва и Санкт-Петербург. Потенциальными кандидатами, по оценкам аналитиков, являются Екатеринбург, Новосибирск, Владивосток и наш Красноярск.

    — В чем характерная особенность глобальных городов?

    — Это узлы мировой активности, образующие деловую сеть по всему миру. В них вырабатываются и принимаются политические и инвестиционные решения. У таких городов по определению есть дополнительные возможности для получения инвестиций, развития деловой и социальной инфраструктуры. Основной вид деятельности глобальных городов — предоставление услуг для транснациональных компаний.

    — Каким вы представляете новый облик Красноярска с этой точки зрения?

    — Здесь можно создать международную биржу юниорных проектов в сфере геологоразведки, разработки месторождений, передовых решений по охране окружающей среды. В мире есть примеры такой специализации крупных городов. Скажем, в Северной Америке общепризнанной сырьевой столицей считается Торонто. Но ведь и в Красноярске можно оценивать инвестиционные проекты в минерально-сырьевом секторе, проводить мировые экономические форумы, концентрировать научно-исследовательские и производственные структуры.

    Все это существенно ускорит процессы технологического развития, позволит обеспечить новое качество освоения Сибири и экономический прорыв России в Азиатско-Тихоокеанский регион. Пожалуй, именно Красноярск вправе претендовать на роль ресурсной столицы Азии, а возможно, и всего Евразийского континента.

    Прекрасная площадка

    — Какие есть к этому предпосылки, кроме сырьевых?

    — Промышленный потенциал Красноярска востребован в решении актуальных задач импортозамещения, производства машин и оборудования для «северных проектов». Научные исследования и передовые разработки красноярских университетов и академических институтов способны снизить издержки, повысить продуктивность и значительно ускорить освоение природных ресурсов. А привлечение молодежи в Сибирский федеральный университет и другие вузы края создает условия для наращивания человеческого капитала и кадрового обеспечения проектов развития.

    К тому же Красноярск окружен красивой природой, имеет богатые культурные традиции, здесь есть инфраструктура для проведения международных научных и деловых форумов, спортивных и культурных мероприятий. Красноярск — прекрасная коммуникативная площадка для российского и зарубежного бизнеса, для делового, культурного и образовательного туризма. А проведение в 2019 году XXIX Всемирной универсиады станет уверенным шагом в продвижении сибирского города на мировую арену.

  • Будет ли Красноярск глобальным городом?

    Экспертная сессия «Красноярск на пути к глобальному городу» была проведена накануне КЭФ в Сибирском федеральном университете при поддержке Фонда стратегических исследований «Сибирский клуб». Участники обсуждали вопросы: может Красноярск войти в число глобальных городов, какие направления развития Красноярска послужили бы основанием для этого.

    Экспертную сессию вел в качестве модератора В.С. ЕФИМОВ, директор Центра стратегических исследований и разработок СФУ. Он рассказал о феномене глобальных городов, развитие которых характеризуется переходом на новые ресурсы.

    Ефимов: В глобальных городах происходят деловые коммуникации, в них размещаются штаб-квартиры крупных международных компаний, в них вырабатываются политические и экономические решения. И эти города фактически получают дополнительные возможности в развитии. Это и инвестиции, и технологии, и человеческий капитал, деловая и социальная инфраструктура.

    Сейчас в группу глобальных городов входит более 180, в числе которых мировые политические столицы, финансовые центры, логистические центры, университетские – то есть спектр широк.

    Среди российских городов в эту группу входят Москва и Санкт-Петербург, кандидатами являются Екатеринбург, Новосибирск, Красноярск, Владивосток, Сочи – список не закрыт.

    Ключевые вопросы нашей экспертной сессии: может ли Красноярск войти в группу глобальных городов и получить дополнительные ресурсы для развития? Какие функции он при этом может выполнять в международном разделении труда? Как он должен измениться, чтобы стать глобальным городом?

    Для начала: что есть Красноярск сейчас и как он развивался в последние десятилетия?

    Куда мы шли последние десятилетия

    Отвечала на этот вопрос О.А. КАРЛОВА, заместитель главы города Красноярска, доктор философских наук. И хотя Ольга Анатольевна скорее констатировала факты, чем давала им какую-то оценку, присутствующим пришлось вынести вердикт: Красноярск не имел концепции развития последние 20-25 лет.

    Карлова: Надо иметь в виду, что вторая половина 90-х – рубеж 2000-х годов был для Красноярска временем накопления ресурсов с точки зрения возможности города как-то развиваться, строиться и т.д. Например, это был запуск новых теплоцентралей и ТЭС, который позволил городу состояться в нынешних границах (к 90-м годам город практически исчерпал ресурс советского периода). Это было время формирования базовых условий дальнейшего роста: капитальный ремонт коммунального моста, борьба с подтоплениями и наводнениями в городе и целый ряд других неотложных задач.

    Первое десятилетие XXI века, достаточно ресурсное в целом по краю, существенно не отразилось на городе Красноярске в связи с обычным для того времени противоречием: деньги были, проектов не было. Отсюда возникли действия «быстрого реагирования»: «миллиард на дороги», благоустройство города (в частности, брусчатка), которые изменили облик Красноярска в сторону эстетики и комфорта, но не стратегически, как могли изменить ресурсы, имевшиеся в то время.

    Начиная с 2000-х годов Красноярск характеризуется своеобразным коллекционированием урбанистических новаций и интересных примет других городов. В экономически сложный период, когда люди ещё не могли себе позволить куда-то ездить, у нас появились пальмы (как символ южных городов и по принципу «если гора не идёт к Магомету, то Магомет идёт к горе»), появились самые разнообразные фонтаны – так оформилась идея «города для горожан». И эта идея – «Город, удобный, комфортный для жизни» – достаточно долго культивировалась с участием городской элиты, влияя на самоощущение красноярцев – укрепились патриотизм и гордость за свой город.

    Это накопление лучших опытов других городов, важное с точки зрения развития, на мой взгляд, так и не оформилось в некую концепцию на перспективу. Такая концепция определяла бы пространство города, размещение в нем накопленных артефактов, чтобы оно было бы непротиворечивым. Тогда было бы что противопоставить, например, сегодняшнему мировому тренду – развитию городов внутри органичных природных ландшафтов, которые присущи именно этому региону. Этому тренду наши пальмы не соответствуют, а «современное место» для них ещё не осмыслено. Хотя не исключаю, что рефлексия этих процессов как раз даст ключ к подобным решениям. Решения приходят, когда чётко формулируются вопросы.

    Ефимов: Вы сейчас сказали о фонтанах – и я даже вспомнил, как они появлялись – как центры открытых общественных пространств. Было здорово. Но в тот же период, имея соответствующую базу, Томск, например, оформился как университетский центр.

    Карлова: Как университетский центр он оформился раньше, ещё при советской власти. А Новосибирск начал позиционировать себя как столицу Сибири с открытия там представительства Президента.

    Ефимов: Новосибирск сумел стать и логистическим центром. А Красноярск?

    Карлова: На мой взгляд, большие сибирские города в 90-е – начало 2000-х годов совершили практически одинаковые усилия по поиску своего лица. Просто Томск, на мой взгляд, достаточно удачно раскрутил тот тренд, который у него уже был. Все свои ресурсы вложил в эту идею. То же самое – и Новосибирск: городу, который был в полтора раза больше Красноярска и имел советский задел в виде СО РАН, естественно было развивать логистику, формировать наукоёмкую промзону, особенно при статусе «столицы Сибири» как места, где работал Полпред Президента.

    Кроме того, Томск и Томская область, Новосибирск и Новосибирская область были как бы «заодно» в этом тренде. Красноярский край развивался скорее вовне – «территория, открытая миру». При этом город Красноярск осуществлял проекты в расчёте, прежде всего, на своё население. И не зря – все эти годы он очень нравился приезжим.

    В.Н. МОРГУН, доктор биологических наук, директор Красноярского центра стандартизации, метрологии и сертификации: Томск из студенческой стал ещё и инновационной столицей. А инновационность сразу усиливает промышленную составляющую города. Что касается Новосибирска, то в то время, когда мы оптовые базы в Красноярске превратили в розничные рынки и оптовое звено исключили, Новосибирск развивал именно оптовое звено, хотя никогда этим не отличался по большому счёту в советские времена. И последнее: Новосибирск ещё 10 лет назад планировал и писал десятками концепции своего развития. У нас тогда во власти даже слово это не использовалось.

    Карлова: Дефицит концептуального развития в Красноярске явно сложился. Но нам сейчас важно определить, от чего город может отталкиваться. Думаю, в какой-то степени для людей осталась актуальной тема производственного развития, она никуда не ушла из сознания самих красноярцев и нашего руководства. И Красноярск может позиционировать себя как столицу этого развития.

    В.Н. ЛУКИНЫХ, доктор экономических наук, профессор, заведующий кафедрой логистики Института международного менеджмента Красноярского государственного аграрного университета: 13 лет мы наблюдаем за состоянием и тенденциями развития Красноярска. Первый раз в 2002 году проанализировали их. Я назову только 2 параметра из тех, которые мы контролировали – это состояние производственных отраслей и сервисных отраслей. Тогда было соотношение 60 на 40 % в валовом продукте, сейчас наоборот.

    Это отразилось на всём: на людях, на видах бизнеса. Реально доминирующей инвестиционной группой является торговая. Красноярск превращается в дисгармоничный город, фактически в рынок. Почему дисгармоничный? Соотношение отраслей 13 лет назад находилось в пропорции, которая соответствовала интересам людей в поисках своей работы. Сейчас всё наоборот: соотношение отраслей не отражает намерения людей, и поэтому 60% выпускников всех вузов работает вне сферы своей специальности. Т.е. у нас в последние годы экономика региона обеспечивается специалистами, из которых заведомо 60% работают не по своей профессии.

    Ефимов: Если смотреть на глобальные тренды, то видим, что сервисные функции всех городов усиливаются. Это не соответствует гармоничному прошлому, но, может быть, формирует новое будущее?

    В.А. МАКАРОВ, доктор м.-г. наук, директор Института горного дела, геологии и геотехнологий СФУ: На мой взгляд, переход от промышленности к услугам связан не с тем, что развился сервисный бизнес или такова ментальность населения, а с тем, что отсюда просто вывели производство. Я хочу сказать, что причинно-следственные связи другие. Не сервис развился – он тоже загибается, честно говоря. Наукоёмкий сервис, например.

    Ефимов: В городе более 15 крупных предприятий закрыли. И драйверами этих процессов, получается, являются не ментальные установки населения, а внешние акторы.

    Ю.Н. МОСКВИЧ, заместитель первого проректора Красноярского государственного педагогического университета: Мне до сих пор не ясно, кто является актором развития Красноярска. Мэрия? Я доволен некоторыми её действиями по благоустройству, но актором развития администрация города вряд ли может быть, потому что есть администрация краевая.

    Ефимов: Есть 4 группы игроков. Это ТНК (транснациональные компании), которые закрывают или открывают здесь бизнесы. Это торговые сети, которые открывают магазины и формируют здесь образ жизни. Это городское руководство в рамках полномочий. И это краевое руководство – мы помним проект Красноярской агломерации, инициированный А.Г. Хлопониным.

    Карлова: Ещё огромные отрасли, где тоже есть элита, например, строительная отрасль.

    Стать ресурсной столицей Азии

    Макаров: Что значит быть ресурсной столицей? Есть мировые центры рынков минерального сырья и металлов: Торонто, Лондон, Гонконг. Есть локальные центры в Африке, например, Йоханнесбург. Что такое, например, Торонто? Биржа металла, биржа юниорных проектов, глобальные по значению. Представьте себе конгресс, где заявленных участников 20 тысяч – это банкиры, инвесторы. Компания, где работает лишь несколько геологов, приходит на эту биржу и находит себе инвестиции, потому что люди с капиталами ищут место вложения. Естественно, на этом глобальном рынке экономика минеральных ресурсов должна быть прибыльной.

    Кроме того, Торонто – геологический центр, где сосредоточены сервисные услуги. Что позволило ему стать центром? Абсолютно льготное налогообложение – три года никаких налогов, при этом бесплатно выделяется земля вокруг Торонто. Люди с технологиями и идеями строят и запускают производства. Мы проехали по многим фирмам, производящим геологическое горное оборудование, везде – наши выходцы из Восточной Европы и Советского Союза. Фирма 25 человек, оборот 6–7 млн долларов; они наши технологии вывезли и там всё производят. Другая фирма имеет 25 аэробортов и предоставляет геологоразведочный сервис по всему миру. Что позволило им это сделать? Они более умные? Нет, там просто очень льготные условия для ведения бизнеса. Как только мы это сможем предложить, так и у нас это станет возможно.

    У нас в крае работают крупные, мирового уровня корпорации: Норникель, Полюс Золото, СУЭК, РУСАЛ, АЛРОСА начинает приходить. Но они в последнее время бросили край. Как Норильск участвует, скажем, в развитии университета? Нашему горному институту, который поставляет им кадры, за всё время дали 2 миллиона на компьютерные классы. Заказа на прикладные исследования нет. Говорят: «Работайте, мы купим готовые технологии». Это нонсенс на самом деле.

    Моргун: В послании Президента говорится о национальной технологической  инициативе, надо бить в эту точку. Потому что национальная технологическая инициатива означает локализацию технологий в месте нахождения ресурсов. И это возвращение к промышленному архетипу города, но с использованием нынешних политических инструментов – послания Президента.

    Макаров: Сейчас, после посыла Путина, в Красноярске создается региональная штаб-квартира компании РОСГЕОЛОГИЯ. Ей будут подчинены 7 территориальных подразделений – Иркутска, Забайкалья, Читы, Тувы и т.д. То есть отсюда будет управляться геология всего сибирского региона. Это знак уважения геологических достижений края, его ресурсного потенциала. Если бы удалось вернуть штаб-квартиры крупных компаний и их сервисы в край, это нас приблизило бы к реализации варианта: Красноярск – ресурсная столица.

    И нужна децентрализация лицензирования и контроля за недропользованием. У нас любые списания сырьевых запасов, любое лицензирование – в Москве. На последнем форуме горнопромышленников было сказано: мы дали свободу недропользователям – работает заявочный принцип. То есть достаточно подать через Интернет заявку. И что? 156 заявок подали, а сколько реализовано? 26. И причины, почему не удовлетворяют заявку, не ясны… Надо чтобы управление процессом было здесь.

    Или, например, развитие индустрии минеральных добавок в удобрения. Это огромный потенциал, тема для малого бизнеса перспективнейшая. Например, у нас дефицит даже торфяных горшочков! У нас можно начать производство калийных удобрений, причём по новым технологиям. Не надо больших средств, не надо мега-проектов – нужно просто изменить отношение к бизнесу.

    Ефимов: У меня вопрос к вам. Я был на конференции «Нефть и газ Восточной Сибири», которую проводил лондонский институт Адама Смита в Москве. И там интересно выступали иркутяне. Для Иркутской области драйвером развития начинают становиться средние компании, местная «Иркутская нефтяная компания» сама проводит разведку, добывает и продает нефть… Потому что с «чемпионами», наподобие Газпрома и Роснефти, договариваться тяжело. У нас этот средний сектор пустой?

    Макаров: Для развития среднего сектора надо убрать коррупционную составляющую выдачи лицензий, по крайней мере на общераспространённые полезные ископаемые. Это нонсенс, когда мы не можем взять гравий. Почему у нас дорогие дороги? Потому что лицензии выдают одной компании, придушив все остальные. Может, колхоз хочет взять такую лицензию… А если возить за 200 км гравий, чтобы отсыпать дороги – они становятся золотыми.

    Далее – сроки. Почему через 5 дней не дать лицензию? Месяц в одном кабинете лежит, месяц в другом… В США разрешение на бурение нефтяной скважины даётся за 4 дня. У нас – полгода… И мы хотим создавать столицы! Эффективный административный аппарат нужен, а если его не будет – ничего не будет.

    Среда, комфортная для бизнеса

    Москвич: Красноярск может стать и ресурсной столицей, и деловой, если станет лидером в России по скорости выполнения известных международных условий ведения бизнеса. Президент заявил о том, что мы должны попасть в число лучших 10 стран мира по показателям ведения бизнеса (Doing business) уже к 2018 году. В прошлом году Россия была на 63-м месте, до этого – на 96-м, но поскольку в прошлом году международные организации включили в состав мониторинговых городов Петербург – это подняло наши позиции.

    Сейчас определён список 35 городов – драйверов развития всей России. Красноярск занимает 20-е место по условиям бизнеса. Значит, у предыдущих 19 есть реальный опыт улучшения среды для бизнеса, и это не безнадёжная вещь. Объявить, что Красноярск берёт на себя миссию лидера по условиям ведения бизнеса, – мне кажется, выгодная вещь.

    Привлечению в Россию инвестиций мешают три вещи: отсутствие доверия к властям (я беседовал с корейцами, они об этом говорят), неподготовленность наших структур; и третье: основные участники таких переговоров для зарубежных инвесторов – малый и средний бизнес, а у нас его нет. Они не работают с крупными компаниями, они работают с себе подобными.

    Лукиных: Давайте посмотрим на большие города, которые называют столицами чего-либо. Лас-Вегас – финансовая столица, Шанхай – судопортовая, Сингапур – таможенная… Если сравнить с ними Красноярск, у нас здесь большой нетронутый потенциал.

    Первое – таможенная столица. Но почему-то многие обходят нашу таможню. Второе – логистическая инфраструктура. Если говорить о Новосибирске, перед которым 9 лет стояла задача создать терминал в Сибири, то они его создали. Тогда же и у нас была поставлена такая же задача, но мы не создали. Действия наших лидеров власти и бизнеса оказались нескоординированы.

    Третий фактор – транспорт. У нас самые низкие по качеству коммуникации в Сибирском федеральном округе. Для бизнеса это некомфортная ситуация.

    Если взять в качестве критерия системность выполнения любой бизнес-услуги, то я могу сказать: в городе Красноярске существует один деловой центр, предлагающий услуги бизнесу, на Взлётке. Один. В то же время в любом крупном городе Европы такие центры есть каждом квартале. Это важно для перехода к виртуальному бизнесу –  если я руководитель фирмы, я не держу офис, я вообще этим не занимаюсь, для этого есть специализированные структуры.

    Дальше – биржа, наша «Тройка». Есть лицензии, есть сырьё, которое можно продавать, и еще она торгует зерном. Но кто мешает нам эту биржу «приподнять»? Она может завоевать товарные потоки, сырьевые потоки и главное – ценные бумаги, фьючерсы, которыми торгует весь мир. Фьючерсы на зерно, на лес – на всё, что имеет ценность. И конкурентов практически нет! Получается, у нас не развиваются эти инициативы.

    Нам необходимо по-другому посмотреть на роль администрации в регионе, она должна выступать координатором внешних воздействий. А для согласования позиций всех заинтересованных сторон нужен некий координационный совет.

    Карлова: Координационный совет в модели, привычной для нас, – при ком-то (губернаторе, мэре)? Или координирующие усилия должно предпринимать само сообщество?

    Москвич: При ком создать совет в новом будущем – в самом деле проблема. Я бы предложил создать совет при СФУ.

    Движение к глобальному городу

    Ефимов: Коллеги, я хочу привлечь в наше обсуждение показатели «индекса глобальности» городов. Индекс включает в себя много пунктов, о некоторых я скажу, и мы увидим, что те идеи, которые звучали, сильно пересекаются с возможностью для Красноярска стать глобальным городом. Таким образом, мы идём в верном направлении. Но, может быть, эти усилия нужно сделать более системными и организованными.

    Ключевым показателем глобального города является уровень деловой активности: количество штаб-квартир крупных компаний; размеры фондовых и товарных рынков; объёмы внешнеторговых потоков через город; количество отраслевых экономических форумов, конференций международного уровня, которые раскручивают город (т.е., например СФУ должен иметь 5–7 конференций мирового уровня по ключевым темам развития Сибири, России и мира).

    Важным является человеческий капитал города – это количество университетов, входящих в список ведущих вузов мира; число иностранных студентов; количество международных школ; доля населения с высшим образованием и доля населения иностранного происхождения. Именно человеческий капитал становится главным инвестиционным ресурсом города.

    Культурный потенциал и информационные потоки: количество иностранных туристов; число музеев, театров, концертных залов мирового уровня; международные спортивные и культурные мероприятия; корреспонденты и пункты СМИ глобального значения; международные новости в местных СМИ; широкополосный Интернет и др.

    Важен и «политический вес» города – его активность в международной политической сфере, включая наличие представительств иностранных и международных организаций; «фабрик мысли» мирового уровня; подготовка работ и докладов по проблемам мирового значения и т.д.

    Направления понятны, заделы есть. Я считаю, что важна идея: «Красноярск движется в сторону глобального города» и в этом смысле вырывает себя из ситуации провинциального благополучия, то есть претендует на большее; эта идея, как минимум, интересна.

    Сможет ли Универсиада–2019 задать городу движение?

    Д.Е. БРАНЧУКОВ, заместитель генерального директора Исполнительной дирекции 29-й Всемирной зимней Универсиады в городе Красноярске: Для того, чтобы оценить, поменяет Универсиада город или нет, есть три составляющих, которые можно разложить и понять: если они присутствуют, то мероприятие изменит город принципиально. Перове – это сама концепция проведения мероприятия, которая включает в себя целевые установки, ориентирующие на то, что именно это мероприятие является глобальным и в принципе может поменять город в лучшую сторону.

    Вторая позиция – модернизация инфраструктуры, что тоже принципиально может изменить город.

    И третье – это нематериальное наследие, та информация в умах участников события и жителей города, которая в дальнейшем будет транслироваться на международном уровне.

    Когда мы разрабатывали концепцию, в том числе с представителям СФУ, исследовались две вещи. Первое – существующий образ России в мире. Что бы мы ни говорили, о нас не лучшие представления, Россию воспринимают как некого медведя, который вылез из берлоги и вызывает скорее негативные эмоции.

    Далее мы провели сравнение с предыдущими Универсиадами. Каждая из них несла свой мессидж. Если в Казани это была «самая-самая Универсиада», потому что такой была установка нашей центральной власти (событие должно было стать репетицией к Олимпийским играм, и потому имел место соответствующий размах мероприятия), то организаторы Универсиады в Трентино, прошедшей в том же 2013 году, избрали обратную позицию. Они уже на уровне целевых установок записали – провести максимально скромную Универсиаду. Минимум набора по инфраструктуре, минимум по нематериальному наследию и культурной программе…

    Изучив этот опыт, мы сформулировали два тезиса, которые легли в основу концепции. Первое – мы планируем провести самую дружелюбную Универсиаду. И второе: мы понимаем, что Казанскую Универсиаду мы не превзойдем (и задачи на уровне страны другие, и финансовая ситуация не настолько благополучна), в связи с чем выдвигаем тезис, что мы проводим не самую богатую, но самую гостеприимную Универсиаду. На контрасте: «Суровая природа – радушные люди».

    Второй элемент – инфраструктура. Уже те решения, что приняты на уровне федеральной власти, те средства и тот объём деятельности по изменению инфраструктуры, которые предполагаются, позволяют смело сказать, что Красноярск ждёт существенная перестройка. Естественно, это самым непосредственным образом повлияет на развитие города.

    И третья важная позиция – нематериальное наследие. Мы можем сильно вложиться в объекты и в дороги, но если не подумаем о том, каким образом будем позиционировать себя и это мероприятия в умах, в прессе, – очень возможно, что тот след, который остался после Сочи и остаётся после многих спортивных событий, в нашем случае просто окажется незамеченным. То есть мы проведём мероприятие и проведём достаточно хорошо, но оно тут же забудется. В связи с этим формируется принципиально другая культурная программам игр, комплекс образовательных мероприятий, который будет как раз доносить мессидж Универсиады, начиная от школьников и заканчивая различными сообществами внутри России. И, естественно, позиционирование игр в мире; над этими темами мы будем работать.

    Ефимов: Если у нас Универсиада проводится как некоторое значимое, продвигающее, но всё-таки автономное действие – это одно. Если же это не просто концепция Универсиады, а более широкий пакет действий, в который попадают международные конгрессы, презентации докладов мирового уровня и т.д. – это другое.

    Карлова: Мы можем рассматривать два проекта, которые переплетаются: Универсиада-2019 и Красноярск-2019.

    Москвич: Я бы хотел обратить ваше внимание на проблему пиара. Я читал иностранные газеты по поводу Казани, и там писалось очень много ироничного. Есть риск, что Красноярск, начиная с ближайших месяцев, попадёт под пристальное наблюдение, под лупу. Все мелочи будут замечать, как в Казани. В этом смысле проект, который предлагает Ольга Анатольевна, надо срочно создавать.

    Ефимов: Давайте резюмировать. Прошу короткие суждения.

    Моргун: Я хотел бы на будущее «разгуманитарить» наши суждения, потому что за 20 лет, коллеги, мы настолько ушли в непрактическую плоскость, что в итоге интенсивных  дискуссий, например, на КЭФ формулируются идеи наподобие «Развитие возможно». Сейчас я предлагал бы, помимо общего нашего понимания, достаточно глубокого и всестороннего, предложить какие-то очень конкретные вещи – приземлённые, практические. Допустим: убрать пальмы.

    Мне понравилась идея «сырьевой столицы». Это даёт массу производных, и сделать это будет легче, нежели стать «столицей всего». И нам надо опереться на послание Президента в рамках поставленных задач.

    Москвич: Считаю, что создать деловую среду возможно – это не требует много денег, а только политической воли и организованности.

    А.В. ХВОСТЕНКО, аналитик, частный консультант по маркетингу: У меня слоган родился, поскольку мы о бизнес-климате говорим. Организовать в регионе «Локальное потепление» – смягчение бизнес-климата и повышение качества деловой среды; выпускать рейтинги, проводить экспертные мониторинги…

    Карлова: Деловая оттепель…

    Хвостенко: И ещё один момент. Нужно опираться на слова В.В. Путина о возможности переноса в Красноярск части государственных функций. Эту историю нужно «повесить на флаг» и сказать: давайте готовить Красноярск к роли столицы России.

    Полная стенограмма этого обсуждения – на сайте газеты sibforum.sfu-kras.ru